Отзывы на книги автора «Хан Ган»

Цитата:

Я сейчас борюсь. Каждый день борюсь с самим собой. Борюсь со своим стыдом; он еще сохранился, он до сих пор еще существует. Борюсь с данностью, что я человек. Борюсь с мыслью о том, что только смерть является единственным способом, отрывающим тебя от этой данности и дающим тебе свободу. Профессор, и какой же ответ вы можете мне дать, если вы такое же человеческое существо, что и я?

Впечатление:

Этой книгой завершаю медицинский цикл, так как есть с ней одна ассоциация. Оригинальной не буду, если отмечу, что книга реально тяжелая, за один раз не читается, но читать ее нужно сразу (в день по чайной ложке), потому что если отложишь чтение потом будет сложно вернуться к событиям, все будет в новинку, мне кажется это еще и стиль автора в таком умении передавать события.

С автором я уже была знакома и даже записывала видеоотзыв на ее другую книгу (можно посмотреть в запрещенной сети) и примерно знала, что стиль автора будет сохранен и дальше и предполагала, с чем столкнусь при чтении, к этому я даже как-то морально готовилась.

С одной стороны мне нравится такое сочетание живой, реальной истории с представление внутренненого мира людей через призму сложных ассоциаций и восприятия мира. Через книгу читатель собирает пазл произошедших событий, чувствует ужас ситуации и пытается осознать, что это было на самом деле, но пытаясь отделить автора в этой истории.

До сих пор перед глазами стоят некоторые картинки прочитанного, с которыми и ассоциируется у меня эта книга.

О чем книга: Автор рассказывает нам реальную историю восстания глазами шести людей, произошедшую в Кванджу (Южная Корея), в 1980 году. Автор через истории меняет персонажей, их чувства и восприятие, давая читателю время на осознании прочитанного и формирую желание узнать, а что дальше, а главное для чего?

Читать/ не читать: читать любителям жанра

Я, наверное, шла в эту книгу с завышенными ожиданиями. После «Вегетарианки» хотелось испытать эмоции сильнее.

Здесь много про память, травму, историю. Но если честно, для меня «Вегетарианка» оказалась куда сильнее, и по эмоциям, и по метафорам, и просто по внутреннему отклику.

Сюжет начинается довольно спокойно: встреча подруг, одна просит другую съездить к ней домой и покормить попугая, потому что сама лежит в больнице. Ничего особенного. Но потом текст начинает постепенно разворачиваться в сторону исторического контекста, и вот тут мне стало по-настоящему интересно. История восстания на Чеджудо, о которой я вообще ничего не знала, оказалась самой цепляющей частью. Даже после чтения полезла отдельно читать об этом.

А вот само обрамление, современная линия, мне зашло не до конца. Было ощущение, что оно как будто менее выразительное, чем то, что скрывается под ним.

Слог у Хан Ган, как всегда, очень сдержанный и красивый. Без лишнего пафоса, но умеет попадать точно в нужную точку. Но здесь мне не хватило той силы образов, которые были в «Вегетарианке».

Глубина у книги есть, и она серьёзная – про коллективную травму, про память, про невозможность отпустить. Финал обычный. Просто тихое завершение, которое не сильно зацепило.

Роман хороший, да, и точно не пустой. Просто, видимо, не совсем мой. Но за историческую линию и за то, что она подтолкнула узнать что-то новое – отдельный плюс.

Литературный Нобель - это круто, но он не индульгенция, маркирующая знаком качества всю чушь, что автор сочтет возможным написать в дальнейшем. "Уроки греческого": кандидат на самую муторную книгу-2026. Говорю. как читательница, которая познакомилась с прозой корейской нобелиантки одной из первых в России и первой на LiveLib прочитала букеровский роман Хан Ган "Вегетарианка", задолго до его перевода, однако куда больше, хотя без фанатизма, любит ее "Человеческие поступки".

Она не говорит, он теряет зрение, они занимаются греческим языком. Древнегреческим - так вернее, языком Гомера, Аристофпна и Платона. Он преподает, она учится. Она потеряла право опеки над ребенком после развода с мужем, и финансовых возможностей для продолжения тяжбы у нее нет, а теперь тот собирается увезти сына в Америку. Впрочем, о том, что это сын, читателю на всем протяжении книги остается лишь догадываться, ни пол детеныша, ни имя ни разу не появляется в книге, а обожающая мать не находит для него/нее ни ласкового прозвища, ни "сынок", "доченька", которых невольно ждешь от горюющей в предчувствии разлуки мамы.

Ну, хорошо, что на древнегреческий нашлись время, силы и средства. Его болезнь глаз, ведущая к неизбежной слепоте, генетически обусловлена - холодный авторитарный и отчужденный отец точно так же понемногу терял зрение, видел начало того же процесса у сына, но это не заставило его стать добрее и внимательнее, напротив, отдалив от героя. Работа отца заставила семью долгое время жить в Германии, где маленький неспортивный кореец, к тому же с плохим зрением, не нашел друзей. Возвращение на родину лишь укрепило в статусе "чужого среди своих", спасением стал мертвый язык, сначала изучению, затем преподаванию которого он отдался со всей страстью, какой не мог приложить к живой жизни.

По отдельности обе истории трогательны и вызывают сочувствие: на ней проклятие андерсеновской Русалочки, он слепнет, они встречаются и через первое взаимное отторжение медленно осторожно сближаются. Аннотация убеждает: их внутренние голоса переплетаются с поразительной красотой, пока они рука об руку двигаются от тьмы безысходности к свету надежды, от тишины к негромкому дыханию и выражению своего внутреннего я.

Но все это так скучно, муторно и напрочь лишено эмоциональной сопричастности, что единственной читательской радостью от встречи с книгой становится радость от ее малого объема, а единственным определением - аббревиатура-характеристика из времен раннего Рунета УГ.

Что ж, в третий раз штурмую библиографию недавно получившей Нобелевскую премию корейской писательницы Хан Ган и, наверно, на этом свои попытки остановлю. Почему-то благодаря её текстам вообще теряю веру в себя как в читателя азиатской литературы.

«Уроки греческого» меня подкупили аннотацией, будто обещавшей за красотой текста хоть какой-то любовный сюжет. В романе он всё же есть: это история встречи двух аутически устроенных сердец, один из которых — преподаватель древнегреческого языка, теряющий зрение, а вторая — его студентка, недавно переставшая разговаривать. Символизм книги, побуждающий двух одиноких и по-своему сломленных людей благодаря изучению мёртвого языка найти ключ к собственному языку любви, меня очаровал, но сам художественный метод Хан Ган, её бесконечная поэтика и инаковость, которая, кажется, порой превосходит даже отличительность её персонажей, со мной вот уже в третий раз не стыкуется. На всём протяжении текста мне было обидно и грустно, что такой прекрасный сюжет не придумал кто-то другой, более содержательный, словоохотливый и реалистичный автор.

История любви под пером Хан Ган становится настолько воздушной и прозрачной, будто сотканной из паутинки кисейной барышней, что проникнуться к ней у меня не вышло, сколько я ни старался прочувствовать азиатский характер изложения и отстранённость автора. Мне в равной степени не стали близки ни профессор, застрявший между двумя культурами и оставшийся иностранцем в обеих, ни студентка, пережившая смерть матери и потерю родительских прав на сына. Социальный аутизм этих особенных людей не ложится в плоскость моего собственного прагматизма.

При этом глупо отрицать, что перед нами большой мастер слова, даже в англоязычном переводе чувствуется, как виртуозно писательница владеет словом, как умеет ёмко и вычурно писать о метафизике человеческих поступков и суждений, примечать удивительные особенности и подчёркивать лиризм окружающего героев мира. Пишу и грущу: мне как взрослому читателю иногда кажется, что ту или иную книгу я пока не перерос и потому вернусь к ней спустя годы. К этим же романам я таких попыток прикладывать не буду: со стилем и внутренней логикой Хан Ган или сближаешься и проваливаешься в них сразу, или не находишь вовсе точек соприкосновения.

Тут оставлю самую красивую строчку из романа на мой скромный вкус, ещё одну красивую бирюльку, которую я пытался всё чтение безрезультатно прикладывать поближе к сердцу:

Even before I opened my eyes in the morning, you would slip in under my eyelids.