Теперь, кажется, Маша больше понимала отца, хотя, несомненно, это очень тяжелый выбор, между «провести отпущенные месяцы в покое» и «провести отпущенные месяцы в больничной суете и мучениях от тяжелого лечения», когда конец все равно один. Интересно, сожалела ли мать о своем решении, о том, что надавила на отца и заставила начать-таки лечение? Жаль, что ее теперь не спросишь: угасла в течение шести месяцев после ухода мужа. Никаких особенных болячек врачи у нее не нашли, просто заснула и не проснулась, во сне остановилось сердце, на которое она никогда не жаловалась. Маша знала истинную причину происшедшего: мать не смогла жить без отца. Они всегда были вместе, как два попугайчика-неразлучника, и жизнь ее стала невыносимо пустой и бессмысленной после его ухода.

Теперь, получается, и Маша может встать перед аналогичным выбором. Только решать вопрос о том сдаться или бороться она будет для самой себя.

Наконец, майские каникулы были позади, пора было выходить на работу. Маша была даже рада тому, что есть какая-то нужда вытащить себя из болота депрессии, как Мюнхгаузен, так ее замучили мысли о болезни и предстоящей операции. Стоял жаркий, почти летний май, напоминавший о том, что он вообще-то весенний месяц, лишь прохладными вечерами, приходившими на смену жарким дням.

Пару недель Маша еще придумывала причины не идти в клинику. Потом взяла себя в руки, да и Геля на нее насела: решила начать с онколога, для предварительной консультации. Правда, никакой особой ясности визит этот в ее ситуацию не внес. Анализы на онкомаркеры, во множестве сданные ею, ничего ясного не показали, запутав картину еще больше. Врач лишь подтвердил необходимость операции, которая всё и разрешит, все сомнения, все Машины перспективы.

Маша тянула время, ужасно боясь момента, когда фантазия иссякнет и причин больше выдумать не удастся. Ей казалось, что как только она ляжет под нож хирурга, то сразу станет беззащитной и беспомощной, будто сорвется с горы, и хода назад уже не будет. И никто ее не спасет. У нее отрежут полживота, и встанет она с операционного стола не совсем женщиной. Или даже совсем не женщиной, а неведомой зверушкой. Интересно, на место вырезанного ничего не вставляют, никакого муляжа? Это же прямо дырка у нее внутри будет, она в интернете смотрела. Особенно если и другие внутренние органы уже задеты болезнью.

Машу пугала вот это вот абсолютная неспособность повлиять на то, что с ней будут делать и чем в итоге дело закончится, необходимость отдать себя во власть чужих, незнакомых людей. Сейчас, пока окончательное решение не было принято, пока она не сказала своего финального «да» и день операции еще не назначен, есть иллюзия того, что она, Маша, – хозяйка положения, всей своей жизни, как она скажет, так и будет, а не эта чертова опухоль, нависшая над ней мрачной тучей и ставшая новой хозяйкой ее тела. Она искала в сети фильмы про страшные болезни с хеппи-эндом, примеривала ситуации и поведение героинь на себя. В общем, колдовала, медитировала, копалась в себе – все что угодно, лишь бы потянуть время.

Геля жестко высмеивала ее детские мысли, упрекала в легкомыслии, подсовывала различные статьи на тему опасности затягивания времени, с примерами удачных исходов: опухоль оказалась доброкачественной и у пациента началась счастливая долгая жизнь. А Маша все равно трусила, переводила разговор на другие темы и всячески увиливала от конкретики дат и планов.

В конце концов Геля, собственная совесть и интернет добили ее, и она назначила себе дату визита к врачу. Она нарисовала красный крестик на календаре – 14 июня, ни шагу назад! А тринадцатого июня ей позвонил журналист, и жизнь ее потекла совсем в другую сторону.

* * *

Семья Подгорных была, как говорится, сто лет в обед знакома с родителями Гели, с Горными. Они даже состояли пусть в дальнем, но все же родстве друг с другом. По местной легенде, наверху большого холма, в старой части Коробчевска, «на горе», жили Горные, а внизу, у подножья, в новой части города, – Подгорные. Так было и с этими двумя семьями: Горные жили в старом доме, перестроенном из дедовского пятистенка, на самой маковке горы, а Подгорные отделились от родителей, получив после свадьбы от совхоза участок внизу, у дороги, прямо за их усадьбой поворачивающей резко вверх.

Тоня Горная и Вера Подгорная дружили с детства. Их прадеды были родными братьями – для Коробчевска, почти деревни, близкое родство. Так что и они, и их родители регулярно встречались на самых важных местных мероприятиях типа свадеб, дней рождений и поминок, садились рядом и общались как свои.

Мужа Георгия Вера привезла из города, куда после школы, как и Тоня, поехала учиться на медсестру. Жорик, как его сразу стали называть в Коробчевске, оказался очень рукастым парнем: механик, инженер, что называется, от бога. Его с удовольствием взяли на работу в местную МТС – станцию по обслуживанию сельхозтехники. В конце восьмидесятых, когда все совхозно-колхозное начало постепенно приходить в упадок, а кооперативное движение, наоборот, развиваться, Жорик открыл свою мастерскую, где ремонтировалось все – от машин до электрических утюгов. И молодые быстро встали на ноги в финансовом смысле. Родив второго ребенка, Вера ушла с работы, а из декрета и возвращаться обратно не стала: Георгий достаточно зарабатывал, чтобы обеспечить семью и обойтись без ее небольшой зарплаты. А если добавить к списку его достоинств еще и тот факт, что он был непьющим, то по местным меркам семья их была практически недосягаемым идеалом.

При регистрации их брака Вера взяла, конечно, Жорину фамилию, какую-то, правда, неблагозвучную: не то Геев, не то Вшивцев. Но ее, фамилию эту, никто не помнил, и по ней ни Жору, ни Веру никто не называл, только в официальных документах она и фигурировала. Их обоих называли Подгорными, и в глаза, и за глаза. Да Жорик и не спорил, ему нравилось: благозвучно – Георгий Подгорный!

Подгорными пара была до самой середины девяностых. А потом вдруг начало происходить неожиданное. Сначала Вера с Георгием появились в местном загсе и подали заявление на смену фамилии, уже через пару месяцев став Фейхельбаумами. А через некоторое время Тамара, жена местного начальника милиции, проговорилась теткам в местной парикмахерской, что ее Толик был в городе на совещании и привез оттуда сногсшибательную новость: Фейхельбаумы подали заявление на выезд.

Тетки от любопытства высунули головы в бигудях из-под колпаков сушилок с профилем металлической ракеты на корпусе:

– Это куда ж они?

– Куда-куда, – потянула время Тамара, наслаждаясь ролью звезды на сцене. – В Израиловку свою.

Тетки ахнули хором.

– За границу? В командировку просятся? – первой глуповато нарушила тишину жена заведующего колхозным рынком.

Тамара презрительно фыркнула:

– Бери выше: в э-ми-гра-ци-я!

– Навсегда? – изумленно выдохнула аудитория.

– А то как же! Что им тут делать, когда у них теперь такие возможности, – заверила всех Тамара. Вообще, другой информации, кроме, собственно, факта подачи Фейхельбаумами документов на отъезд, муж ей не предоставил. Но этого было слишком мало для нормального женского разговора и удержания всеобщего внимания. Поэтому она смело фантазировала, наслаждаясь производимым эффектом.

Тетки посудачили еще немного, дружно осудив Фейхельбаумов за предательство родины в пользу израильской военщины, и сошлись во мнении, что муж-еврей – это, оказывается, очень неплохой вариант. Антисемитов в Коробчевске не водилось, но было в Георгии что-то такое, непонятное для местных, чужое, странноватое: сначала думали, что городское, а оно вона как оказалось – не городское, а еврейское! А любого иного, в самом широком смысле этого слова, в деревне не любят. Ну, а теперь тем более отношение общественности резко переменилось: Георгий вдруг оказался как бы человеком с выигрышным лотерейным билетом, в отличие от всех остальных, способных эмигрировать максимум в Магадан, и то при соблюдении определенных условий. Времена, так сказать, менялись, а с ними менялась и шкала ценностей.

На самом деле все было куда проще, но знали об этом только близкие друзья собравшейся в эмиграцию семьи.

Широко известен тот факт, что поскреби любого русского – и что-нибудь да наскребешь: еврея, татарина, мордву какую или, может, вообще немца или даже француза, пригретого русской крестьянкой во время отступления войск Наполеона из Москвы через деревню Большие Батманы. Главное – уметь скрести. А учиться этому в те времена стали многие: жизнь вдруг пошла трудная, несытая и с непонятными перспективами, хотелось покинуть вдруг ставшую мачехой родину. Далее понятно: как известно, эмиграция через родство – самый простой вариант.

Больше всех о своих тогда, в 90-е, заботились Израиль и Германия: эти два потока большого бывшесоветского исхода были самыми полноводными. Да и что касается документальной стороны вопроса, именно с этими странами дело обстояло проще всего. Вере скрести свое генеалогическое древо смысла не было: весь ее род испокон веку жил здесь, в этих местах, в Коробчевске и окрестностях, на виду у общества. С Георгием было несколько проще, его род был плодовитым, в семьях зачастую рождалось не менее четырех детей и разъезжались они по разным городам и весям, женясь или выходя замуж за всяких иноземцев, даже не предполагая тогда, какую перспективу они таким образом дарят своему будущему потомству.

После тщательных поисков внутри генеалогических разветвлений рода было найдено три перспективных предка: японец Акихира Ногихата, чилиец Карлос Камарадос и еврейка Сара Фейхельбаум. Японца отвергли после первого же посещения японского посольства в Москве. Сотрудники были вежливы, предоставили всю необходимую информацию, но как-то так четко дали понять молодой чете Подгорных, что не стоит и затевать попытки репатриироваться. Чили они отвергли сами: во-первых, зачем они убили Виктора Хару? Во-вторых, она (или Чили – все-таки «оно»?) входит в десятку тех стран, которые чаще всего страдают от землетрясений. Это им сказал их сын Матвей, а Матвей рос настоящим вундеркиндом. Оставалась только Сара, на нее была вся надежда. И Сара не подвела.

С отъездом у Подгорных-Фейхельбаумов сильно затянулось. То мать Верина умерла, и от тоски запил отец. То у Георгия нехорошее случилось с младшим братом, нужна была помощь, не уедешь ведь и не бросишь – родная кровь. В общем, по факту уехали они не так давно, когда Геля уже вышла замуж и переехала в Москву и уже даже жила с мужем Геной в своей отдельной квартире у Ботанического сада. Подгорным нужно было на несколько дней остановиться в столице, Вера обратилась за помощью к подруге Антонине, а та позвонила в Москву, попросила дочь приютить Веру с Георгием и двумя детьми по-родственному – так и была обеспечена эта встреча.

Детьми младших Фейхельбаумов можно было назвать с большой натяжкой: сыну Матвею, их старшему ребенку, было уже восемнадцать лет, дочери Стефании – тринадцать. Сын учился на экономическом в университете, куда Геля так и не смогла поступить, в Израиле собирался продолжать обучение в Технионе, девочка была еще школьницей. Языка они все почти не знали: в Коробчевске ивритом заниматься было негде, а в Воронеж за этим не наездишься – не ближний свет. Так что планировали заниматься погружением в язык уже на новой Родине, благо возможностей для представителей новой алии была масса.

Вся взрослая часть семейства суетилась, бегала по Москве с документами, пытаясь успеть и столицу посмотреть (кто знает, когда еще доведется и доведется ли?), и дела свои как следует обустроить. Наконец, уехали, а то Геля уже нервничать начала, так раздражался с каждым днем Геннадий от образовавшейся вдруг дома коммуналки.