Бабушка заходит к Маше в квартиру, долго, кряхтя, переобувается и ходит по комнате, по коридору. Будто ищет что-то или просто осматривается тщательно. А потом говорит Маше укоризненно: «Марусь, что ж грязь-то у тебя такая! Приберись, да побыстрее. Скоро мужик твой домой придет, а ты баклуши бьешь». Маша осматривается по сторонам: и вправду грязно – весь пол засыпан каким-то мусором, мятыми бумажками, настриженными волосами. Маша бросает кофе, хватает веник, тряпку и начинает убирать. Под ноги попадается расческа. «Баб, не твоя?» – «Моя, конечно. Не мужика же твоего, он ведь у тебя лысый!» Маша поднимает расческу с пола, кладет ее на полку под зеркалом и продолжает уборку. Но мусор почему-то приклеен к полу, и каждую бумажку, клок волос приходится с большим усилием отдирать, чтобы положить в мусорное ведро. Она поворачивается извиниться перед бабушкой, позвать ее к столу, но видит лишь, как за той закрывается входная дверь.

Сразу после этого Маша проснулась в глубоком изумлении. Была суббота, в планах было отоспаться, но то ли сон, то ли биологические часы заставили ее проснуться в привычные восемь утра. Чистя зубы в ванной и потом готовя себе завтрак, Маша размышляла: что бы значил этот сон и кто такой упомянутый бабушкой лысый мужик, о чем это все? В конце концов, плюнула, пробормотала себе под нос: «Приснится же ерунда всякая!» – и пошла в ванную краситься.

На эту субботу у Маши с Гелей было намечено празднование Восьмого марта. Казалось бы, странно праздновать этот праздник в последних числах месяца. Но в положенное для этого время у Гели заболел сначала сын, а потом и дочь, подхватившая от брата инфекцию. В то же время совсем его отменять не хотелось: хороший праздник, годный, подарки там, поздравления, приятные слова мужчины говорят. Так что «женский день» решили просто перенести.

Особых гостей не ожидалось: Маша, Геля с мужем и детьми и обязательный и бессменный Григорий. За пять лет работы все буквально сроднились и, несмотря на разницу интересов и биографий, с удовольствием общались как на работе, так и вне ее. Традиционно Маша отвечала за торт, Григорий – за спиртное, за Гелей было все остальное.

За тортом пришлось ехать далеко, аж на Маросейку, где Маша покупала неизменный «Эстерхази» к празднику. Она сама очень любила это ореховое лакомство и с успехом подсадила на него всех остальных. Везти огромную коробку через весь город на метро очень неудобно, но Маша успокаивала себя соображениями о том, что изредка ради такой вкуснятины можно и пострадать. Тем более, что компания всегда восхищалась вкусом и размерами венгерского деликатеса, а также Машиным героизмом. Это было достаточным вознаграждением за труды: Маша была очень чувствительна и отзывчива на любое доброе слово в свой адрес.

Наконец, она выгрузилась из маршрутки неподалеку от Ботанического сада, где рядом с одноименным метро находилась квартира Гели. Дом был совсем рядом с остановкой, надо было только перейти через дорогу, ухитрившись оказаться не забрызганной весенней грязью, летящей в разные стороны от проезжающих мимо автомобилей. Наконец, путешествие из точки А в точку В, с заездом в С (за тортом) и Д (за любимым самодельным гранатовым соком на Алексеевский рынок, где им торговала приятная пожилая армянская чета) подошло к концу.

В прихожей на Маше сразу повисли дети Ангелины – восьмилетний Макс и пятилетняя Варвара, ровесница их агентства. Любовь у Маши с детьми была взаимной: они очень радовались визитам Маши, которая впадала, играя с ними, в сущее детство, а Маша очень нежно относилась к этой энергичной парочке – активной, смышленой и коммуникабельной. «Генины гены!», как любил нехитро каламбурить их отец, каждый раз при этом поднимая палец кверху. Почему он так считал – непонятно. На отца, ленивого пузатого мужичка, который десять раз думал, прежде чем встать с дивана, они не были похожи точно. Но вежливая и неконфликтная Маша с таким утверждением не спорила.

Маша раздевалась в коридоре, пытаясь одновременно расстегивать молнию на сапогах и отвечать на град детских вопросов типа: «А в морской бой сегодня играть будем?», «А у меня зуб выпал, и я жду Зубную фею, как вы думаете, что она мне принесет?». Из кухни доносились аппетитное шкворчание жарки чего-то вкусного и бубнеж Гели по телефону. В гостиной, похоже, уже встретились Гена и Гриша – оттуда долетали гитарные переборы и бессмертные строки: «Дождь нам капал на рыла и на дуло нагана…». Почему два молодых человека из обычных московских семей, не сидевшие и не привлекавшиеся, каждый раз, встречаясь, исполняли исключительно блатняк – науке было неизвестно.

Маша поспешила на помощь Геле, дети по дороге рассосались на просторах довольно большой квартиры: мать любила привлечь их к общественно-полезному труду, в виде «поди-подай-принеси», а они, как любые нормальные дети, старались от этого уклониться.

До кухни и последних, завершающих хлопот по раскладыванию праздничных блюд из кастрюль в плошки от красивого сервиза, Геля подвела Машу к столу – похвастаться.

Стол был живописен. Между приборами, парадными тарелками и бокалами были в изобилии разложены искусственные цветы из фольги, фигурные свечи, стоял букет красных гвоздик: Пасха в этом году была ранняя, букет Геля с Геной купить успели, а вот на кладбище не попали, вот и пригодились цветы. Картину дополняли огромные салфетки попугайской расцветки. Гвоздики красными пушистыми подушками были прикреплено нитками к горлышкам бутылок, а искусственные цветы – выложены прямо на тарелки, поверх положенных туда же ярких салфеток. Хук эстету снизу, что называется.

– Ну как? – гордясь своими декораторскими навыками, спросила Геля. – Нравится?

– Да, – в изумлении выдохнула Маша. – Ощущение такое, будто фею прямо нам на стол вырвало.

Геля крякнула от неожиданности.

– Какой же ты, Машка, человек! – обиделась она. – Вроде и похвалила, а вроде и поддела. Не разберешь тебя иногда.

– Ну ладно, я пошутила. Пойдем на кухню, помогу принести, что нужно. Да и будем уже за стол садиться, – примирительно закруглила скользкую тему Маша. Когда речь шла о ней самой, чувство юмора Геле обычно отказывало.

Наконец, стол был полностью накрыт, Геля объявила дежурное, стартовое «Приборы всем дадены, стаканы у всех нόлиты», детям были выданы салфетки, блатняк захлебнулся строчками «Голуби летят над нашей зоной, голубям нигде преграды нет» под строгим взглядом хозяйки. И празднование началось.

Одна беда была с праздниками у Гели: очень уж вкусно она готовила. Маша, как и другие гости, неизменно переедала и, если погода позволяла, сразу после стола шла на балкон передохнуть и как-то устаканить в себе гору съеденной в гастрономическом угаре пищи. Мужчины курили, некурящие девочки просто дышали холодным по-вечернему воздухом. Дети обещанных игр не дождались: сбежали к дружественной соседке, к двум девочкам-двойняшкам подходящего возраста.

Маша смотрела вниз, где в темноте и тумане, который совершенно не разгоняли уже зажегшиеся уличные фонари, как глубоководные рыбы, сновали прохожие, и думала о чем-то своем. Геля рассказывала ей какую-то длинную историю, до которых она была страшно охоча, и не обращала внимания на невнимательно слушавшую Машу. Вообще, в такие моменты Геля сильно напоминала Маше героиню романа «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», Сэнди – девушку, которая умела говорить на вдохе и на выдохе и которая, если даже ее перебивали, потом восстанавливала свой рассказ ровно на том слове, где она его прервала. У талантливых писателей персонажи – на все времена, лениво думалось Маше.

– Гель, а у тебя гинеколог знакомый есть? – вспомнила о своем насущном вопросе Маша.

– Что-то случилось? – озабоченно спросила Ангелина.

– Да нет. Просто надо же иногда проверяться, вот я и решила, что пора, – не стала раньше времени вдаваться в подробности Маша. – Так есть или нет?

– Есть, конечно. Вообще, у любой нормальной женщины такой врач должен быть, – назидательно заметила Геля. – В понедельник напомни, я ее наберу, предупрежу о тебе.

* * *

Геля, в отличие от Маши, коренной москвичкой не была. Она родилась в Воронежской области, в маленьком городке – областном центре Коробчевск, отстоявшем от столицы Центрального Черноземья почти на три сотни километров и расположенном на самом краю области, на границе с Украиной. Мама ее была фельдшером в ветлечебнице (не то чтобы она сильно любила животных – хотелось пойти в человеческую медицину, но не срослось), отец работал в районном отделении газовой службы. По местным меркам, Горные (такая у них была фамилия) являлись почти элитой: люди с хорошими заработками, с образованием. Так что Ангелина росла в достатке, посещала местную музыкальную школу и практически все доступные в местном ДК кружки. Девочка она была активная, энергичная, и просто шляться по улицам родители ей не разрешали, да она и сама не стремилась. С детства у Гели была мечта окончить школу и уехать в большой город. В Воронеж, например, о котором много рассказывали родители, а еще лучше – в Москву, предел мечтаний многих подростков из провинциальных городков.

Правда, понимания, как именно ей попасть в столицу, не было. С Воронежем было проще: все-таки город поменьше, да и поближе, доступнее. Поэтому мечта о Москве лежала в ее голове в дальнем ящике. Иногда Геля доставала ее оттуда, любовалась, давала себе клятву не упустить шанса, если таковой вдруг представится, и прятала ее до поры до времени обратно.

После школы, которую она закончила почти с медалью (русский язык только не поддался ее стараниям), Геля уехала поступать в столицу Черноземья. Целью был экономфак местного университета, но туда попасть не удалось: слишком уж большой был конкурс на бюджетные места, а на оплату коммерческого отделения у ее родителей денег не было. Но возвращаться в родной Коробчевск Геля не хотела ни при каких условиях, поэтому документы были поданы сразу в несколько вузов Воронежа. Поступить удалось на аналогичный факультет местного строительного института. Не университет, конечно, но тоже очень неплохо.

Первая ступенька в намеченном плане была достигнута. Гелю это весьма взбодрило, и она решила, что теперь-то уж мечту о Москве можно попробовать осуществить. И случай не замедлил представиться: тот, кто сильно хочет, шансы на исполнение желаний получает всегда. Мама в таких ситуациях говорила Геле: «Вода дырочку найдет». Важно только не упустить этот шанс, опознать его в текучке ежедневных событий. А уж жизненной цепкости и пронырливости Геле было не занимать.

Поначалу шанс не очень был похож именно на шанс – так, рядовое обстоятельство. Летом после четвертого курса Геля устроилась поработать на турбазу в одном из курортных городков Краснодарского края: прекрасная возможность и денег немного заработать, и на юге бесплатно отдохнуть. Сначала Гелю взяли туда на кухню, официанткой-раздатчицей, но когда местная бухгалтерша сломала ногу (трагическое сочетание ночного купания, пляжа с крупными камнями, большого веса и некоторого количества отличной крымской массандры), то представился случай и по профессии поработать немного.

Геннадий приехал в этот южный городок отдыхать, родители дали ему денег на курорт после неплохо сданной сессии в московском вузе. Но парень он был азартный и все деньги в первую же неделю проиграл в местном казино. Вопрос о том, возвращаться домой с покаянием и извинениями или попробовать как-то выкрутиться на месте, встал перед Геннадием в полный рост. Загвоздка заключалась в том, что делать он руками ничего не умел: в институте Гена учился на менеджера – загадочная профессия, в которой востребованные в обычной человеческой жизни навыки отсутствуют. Физической силой, для того чтобы пойти что-нибудь разгружать или, наоборот, загружать, он тоже не обладал. Ну, то есть план выжить без родительских денег находился под серьезной угрозой.

Но и в его истории был шанс, который Геннадий не упустил. С самого момента своего приезда на отдых он снял комнату у армянина Степана, местного микро-олигарха в области регионального туризма – ему принадлежали все маршрутки, возившие отдыхающих по экскурсиям «водопады-шмодопады, дельфинариум, ботанический сад – налетай-покупай, дешево и безопасно!» Когда Гена вечером в беседке, увитой виноградом, куда хозяева всякий раз приглашали его на ужин («Ай, какой худой мальчик, разве в Москве умеют кормить?! И куда только смотрят родители!»), поплакался Степану на случившуюся с ним коллизию, ему был предложен отличный выход: ходить вечерами по центральной набережной с мегафоном и зазывать народ к Рите, племяннице Степана, торговавшей экскурсионными турами тут же, рядом, с маленького прилавка. За это ему предоставлялось ежедневное обильное питание (кров был оплачен вперед, при заселении) и даже немного денег. Геннадий с радостью согласился.

Геля с Геной познакомились в кафе, после работы. Там кормили дешево, невкусно, зато была большая площадка, где можно было потанцевать и даже попеть под караоке «Девочка моя синеглазая» или «А тучи, как люди».

– Ты местная? – немного свысока, помня о своем столичном происхождении, спросил Гена.

– Нет, я из Воронежа, – Геля рассудила, что Коробчевск ее кавалер все равно не знает, а Воронеж – все-таки большой город, недалеко от Москвы.

– И чего ты там, в Воронеже, делаешь?

– Учусь на экономиста, в университете, – врать так врать, раз уж взялась, решила Геля. – Между прочим, Воронежский университет – в десятке лучших в стране, чтоб ты знал.

Геле казалось, что слава Воронежского университета отбрасывает некоторое количество сияния и на нее. На нового кавалера ведь очень важно сразу произвести правильное впечатление.

В этот вечер они пели до хрипоты, танцевали так, что Геля сломала каблук любимых босоножек, выпили на двоих две бутылки вина, третью взяли с собой на ночной пляж, куда перекочевали из закрывшегося по причине позднего времени кафе. Закончилась эта ночь понятно чем: Геля потеряла девственность. Девственности было немножечко жаль, Геля совсем иначе представляла себе первую ночь с мужчиной. Да и первого своего мужчину она видела иным, по крайней мере, с чистым нижним бельем (мама сильно избаловала Гену, и, оказавшись один, он не слишком заботился о своей чистоплотности). Но после того, как Гена, в районе второй половины третьей бутылки вина, рассказал, что он москвич и живет с родителями в большой квартире в районе Перово, где у него своя комната («Раньше с бабушкой комнату делил, но в прошлом году бабушка умерла»), последние сомнения с колебаниями Гелю оставили.

Они встречались еще несколько раз до отъезда – то в съемной комнате Гены, куда он приводил ее через сад, чтобы хозяева не увидели, то на пляже, под навесом с лежаками (после первого секса на камнях Геля категорически отказывалась предаваться утехам в естественной среде). Один раз даже в экскурсионной маршрутке Степана, которую тот легкомысленно забыл закрыть на ночь.

Расставание потом отмечали в том же кафе, где познакомились. Геннадию пора было возвращаться домой, в Москву, у Гели поездка предстояла еще через неделю. Перекусив, они собрались потанцевать, и Гена попросил Ангелину спрятать его бумажник и паспорт к ней в сумочку: в кармане пиджака от одинокой курортной жизни без маминого присмотра образовалась большая дырка и Гена боялся остаться без денег и документов. В какой-то момент Геля отлучилась в туалет попудрить носик, ее разобрало любопытство, и она достала паспорт кавалера, решив проверить, правду ли он ей рассказывал о себе. Оказалось, правду: Ребров Геннадий Артурович, г. Москва, ул. Красных Конструкторов, д. 33, кв. 166, москвич и не женат. Геля на всякий случай переписала адрес себе в блокнот.

Поэтому, когда по возвращении домой через некоторое время выяснилось, что Геля беременна, ей было что сказать родителям на традиционный вопрос «И кто этот подлец?».

По такому случаю был собран семейный совет.

– Ну, и что ты теперь думаешь делать? – хмуро поинтересовался у дочери отец. Его раздирали сомнения: с одной стороны, ему хотелось высечь дочь до красной задницы, с другой – она же беременная, ей отрицательные эмоции испытывать нельзя. А скандалить так, чтобы обойтись без отрицательных эмоций, Иван Николаевич не умел.

– Наверное, замуж буду выходить, – с напускной беспечностью ответила отцу Геля.

Ивана Николаевича перспектива прикрыть срам дочери замужеством очень успокоила, но не сдаваться же сразу.

– Что значит «наверное»? Раздумываешь над ролью матери-одиночки, что ли? – повесил угрозу в воздухе Иван Николаевич. – Род наш позорить? Да нас в Коробчевске каждая собака!..

Что делает в Коробчевске каждая собака с представителями рода Ивана Николаевича осталось за скобками: из-за спины Гели жена Ивана Николаевича, мать беспутной дочери, показала мужу довольно крупный для женщины кулак – международно принятый знак, намекающий на возможные неприятности и выражающий настоятельную просьбу к говорящему попридержать язык. Пора было уже считаться с тем, как бы транслировала мужу Антонина Леонидовна, что дочь носит под сердцем их внука или внучку.

Потом они поужинали более или менее мирно и за чаем решили: знакомиться с будущими сватами в столицу командируются Геля и Антонина Леонидовна, Иван Николаевич остается на месте, – дом сторожить. Как и почти все в Коробчевске, Горные держали скотину: телочку, пару отличных свинок-уржумок, два десятка кур. Замужество замужеством, а скотину просто так не бросишь, надо кому-то и пожертвовать собой.

В дорогу своим девочкам Иван Николаевич собрал сальца домашнего, два десятка яичек (не магазинные, домашние, каждое с кулак!), пару бутылок отличного, первостатейного коробчевского самогона, слава о котором ходила нереальная по всей области. Хотел еще масла положить подсолнечного, местного, ручного отжима, духовитого (непривычного человека с ног валит!), но тут взбунтовалась Геля

Она с самого начала настаивала не позориться с деревенскими дарами (мама с папой не знали, что Геля представилась жениху не только жительницей большого города, но и дочерью музыканта и журналистки – с салом и яичками это монтировалось слабовато), предлагала взять в подарок будущей столичной родне что-то поприличнее: чеканку местного мастера Зеленова «Пушкин и Дельвиг в лицее» (на которой Александр Сергеевич и Антон Антонович были похожи как родные братья), сувенирные глиняные колокольчики с надписью «Привет из Коробчевска» или на худой конец пуховые вязаные подследники производства местных мастериц. Но была поднята на смех родителями, отстранена от сборов и вынуждена смириться с их выбором подарков.