Всю дорогу на верхней полке (мать хотела положить ее на нижней, но дочь категорически отказалась) Геля грызла ногти на нервной почве и пыталась составить сценарий встречи таким образом, чтобы затея дала правильный результат и в то же время мать не раскусила ее секрет: никакой ей Гена не жених. Он даже адрес ей свой перед расставанием не дал и, судя по некоторым признакам, не собирался с ней еще раз встречаться, хотя Геля всячески намекала на возможность дальнейшего поддержания отношений. Они провели последнюю ночь вместе, Геля пришла провожать его на вокзал, но поезд, оказывается, ушел на час раньше времени, названного Геннадием. Там, в туалете, она видела вложенные в паспорт билеты в Москву, но вчитываться в цифры не стала, не думала, что может понадобиться, – вот и погорела на этом. Она пыталась позвонить на оставленный им номер мобильного, но в нем не хватало одной цифры. В сочетании с неправильным временем отхода поезда это довольно недвусмысленно наводило на определенные выводы.

Ситуация была неприятная, можно даже сказать, оскорбительная, но Геля давно научилась договариваться сама с собой. Она списала эти обстоятельства на Генину забывчивость и предотъездную спешку. Может, не случись беременности, она бы и забыла об этом своем приморском приключении. Но теперь дело было другое. Геля восприняла все случившееся как шанс, выигрышный лотерейный билет, благодаря которому Москва из чего-то эфемерного, нереального могла стать ее городом, пустить ее к себе под бок, а уж она-то, Ангелина, не растеряется!

Дорога оказалась очень тяжелой. Гелю посетил ранний токсикоз, ее всю дорогу мучили запахи: туалета в плацкартном вагоне, который вез их с матерью до Павелецкого вокзала, носков соседа по купе, яиц и курицы, которые мать достала из сумки, не успел поезд тронуться, резких духов проводницы. Москва оглушила их шумом, толкотней в метро и гигантскими размерами улиц. Поэтому к улице Красных Конструкторов и тридцать третьему дому по этой улице они добрались совершенно измученными.

У двери сто шестьдесят шестой квартиры Геля быстренько собралась с духом, пока мать жала на дверной звонок. «Надо бы взять ситуацию в свои руки, иначе не избежать позора», – промелькнуло у нее в голове.

Дверь открыл мужчина в майке-«алкоголичке» с застиранным олимпийским мишкой на аккуратном, клинышком, животе и трениках с вытянутыми коленями – всероссийский домашний костюм мужчины средних лет. В руке у него был бутерброд с колбасой. Открыв дверь, он вопросительно уставился на незнакомок.

– Что ж ты, сват, так легкомысленно дверь открываешь, – начала в лоб знакомство Антонина Леонидовна. – В наше время осторожнее надо быть, мало ли, вдруг мошенники какие или вообще – воры.

Мужик обалдело молчал, забыв не только откусывать от бутерброда, но и дожевать уже откушенное.

– Пройти-то можно или как? – продолжая наступление, перешла к следующему этапу атаки Антонина.

Мужчина попытался заговорить, совершенно забыв о хлебе с колбасой во рту. Крошки полетели изо рта, голос, прошедший через непрожеванный бутерброд, напоминал звериное рычание. Быстро дожевав и проглотив, он попробовал еще раз:

– А вы, собственно, кто?

Коробчевский десант, не встретив существенного отпора, вдвинулся в коридор.

– Сват, так есть, как ты, нельзя: много воздуха с пищей в желудок попадает, вредно очень, – решила сразу проявить себя полезным и образованным человеком Антонина. – Обязательно запивать надо. И тщательно пережевывать.

– Я не сват, меня Артуром зовут, – решил внести ясность мужчина.

– Ух ты, редкое имечко! Знавала я одного Артура. Пастухом у нас в колхозе был, при ферме. Мы его звали «Артур – восемь дур», в смысле кроме него на ферме еще восемь доярок работало, – ударилась в воспоминания о былом Антонина Леонидовна. – Потом перестройка, ускорение, туда-сюда – короче, совхоз так ускорился, что развалился. А Артур куда-то на заработки подался, уехал и с концами.

Артур Борисович неожиданно для себя начал икать: то ли вправду от сухомятки воздуху наглотался, то ли впечатлился историей про тезку-пастуха.

Антонина и тут не растерялась. У них, в Коробчевске, был действенный метод для остановки икоты – испугать икающего. Она было хотела начать сразу пугать будущего свата, но застеснялась: кто их, москвичей, знает, поймет ли правильно? Решила сначала предупредить:

– Не бойся. Я тебя сейчас пугать буду. Икота враз пройдет, – пообещала она Артуру. – Я фельдшер, я точно знаю, как надо.

Набрала воздуху в грудь и резко, с выпадом вперед на правую ногу, гавкнула на страдальца.

Артур хоть и был мужчиной не робкого десятка, но струхнул. Попятился назад, в комнату. Икота, кстати, прошла: коробчевский фирменный метод прекрасно работал и в столице. Тем не менее, он решил призвать на помощь жену.

– Свет, а Свет! – позвал он. – Иди сюда, к нам тут, это… Из поликлиники пришли.

И с чувством выполненного долга вернулся в комнату, к телевизору, где его ждал остывающий чай: остатки бутерброда и впрямь стоило запить.

У Светы на кухне что-то аппетитно шипело и булькало, поэтому с ответом на призыв мужа она немного запоздала. Когда «сватья» появилась в коридоре, Антонина Леонидовна и Геля уже разделись, разулись и стояли, прижавшись друг к другу от волнения и протягивая вперед привезенные дары.

– Что это такое? – обалдело поинтересовалась хозяйка. – Вы кто?

– Это сало и яйца, – послушно откликнулась Геля.

– Это самогонка – наша, на весь Коробчевск наилучшая, – не упустила случаем погордиться Антонина.

– Мы ничего не покупаем. Картошки вот если только ведро, а то идти в магазин неохота, – приняла гостей за торговцев вразнос Светлана. – Картошка есть у вас?

– Картошка дома, – не поняла вопроса Антонина. – У вас тут с картошкой, что ли, плохо?

«Вообще, москвичи – шизики, – размышляла Геля. – Как эта моя будущая свекровь себе представляет, путешествие с картошкой на своих двоих – это ж руки себе оборвать!»

– Женщина, я вам русским языком говорю: картошку куплю – остальное мне не нужно, – постаралась завершить странный диалог хозяйка квартиры. – Уходим быстренько, у меня котлеты горят. Артур, выйди, помоги, они какие-то странные!

Геля решила, что пора ей вступить в переговорный процесс.

– Мама! – вскрикнула она с неожиданной слезой в голосе. – Вот мы и приехали.

Артур, снова подтянувшийся в коридор поглазеть на интересные события в коридоре, восхищенно ахнул:

– Прям как в «Жди меня!» Светка, когда ж ты успела-то? Мы ж со школы знакомы.

Геля и Светлана Эдуардовна молча боролись между собой: Геля пыталась обнять будущую свекровь – Светлана, видя, что руки незнакомки тянутся к ее шее, отчаянно отбивалась. Артур Борисович стоял, смотрел завороженно, в налаживание контактов между женщинами не вмешивался – не мужское это дело.

На шум из дальней комнаты вышел Гена. Увидев Гелю, обалдел. Но вежливость проявил:

– О, привет! Какими судьбами?

Все замерли. Генина реплика ситуацию несколько изменила. Антонина, которая было бросилась спасать дочь, увидев будущего зятя, стала рассматривать его. Артур и Светлана переводили взгляд с сына на гостей и обратно. У Светланы в глазах забрезжила грусть: как мама взрослого сына и умная женщина, она первая начала соображать, что случилось, складывая в голове Генино приветствие и выкрик «Мама!» от этой девицы. Артур был уже без бутерброда (вторую половину успел положить в рот), но опять с полным ртом: не до жевания тут, когда такие события.

Все в конце концов разрешилось ко всеобщему удовлетворению, хотя удовольствия от беседы никто не получил. Как порядочные люди, Светлана и Артур готовы были принять Гелю в семью, раз так получилось. Да и Геннадий под испепеляющим взглядом матери признал интрижку и был готов жениться. Антонина радовалась, что знакомство прошло без скандала. Смущало только то, что любви особой между ее дочерью и Геной не наблюдалось. «Стерпится – слюбится», – утешила она себя дежурным тезисом и перестала думать на эту тему.

Гелю терзали разноречивые чувства. С одной стороны, Москва – мечта на глазах превращалась в реальность. С другой – не так она себе представляла свое замужество, вовсе не так…

Свадьбу откладывать не стали. Погуляли скромно, человек тридцать, в столовой радиолампового завода, где трудился свежеиспеченный свекор. А вот с ребеночком в этот раз не получилось: через три месяца после свадьбы Геля попала в больницу с кровотечением, беременность сохранить не удалось. Но дело уже было сделано, не разводиться же теперь из-за этого, столько в свадьбу денег вбухано было! Тем более, что за это время много событий произошло: умерла бабушка, мать Артура, оставив в наследство трехкомнатную квартиру в районе Ботанического сада, и молодых уже успели переселить туда, чтобы не делить одну кухню на двух хозяек. А ребеночка они потом родили, даже двух.

* * *

Визит Маши к врачу состоялся буквально через несколько дней после запоздалого празднования Международного женского дня у Гели. Но облегчения он вовсе не принес: гинеколог отправила Машу собирать кучу анализов, отсрочив вынесение диагноза. На обследование ушел почти месяц. Маша, обычно довольно легкомысленная в заботах о своем здоровье, теперь ходила в лабораторию и к врачам как на работу, прилежно выполняя все указания и рекомендации: писала в баночку, какала в коробочку, послушно подставляла руки под иголки. По ходу сдачи первых анализов возникала необходимость сделать дополнительные, потом еще и еще, так что Маше стало казаться: всё это, все эти КТ, МРТ, другие новые для нее слова и медицинские манипуляции, не кончится никогда.

В последний рабочий день апреля, накануне майских праздников, эпопея с анализами наконец окончилась. Вечером, после работы, Маша зашла к врачу, чтобы получить финальный вердикт и с чистой совестью пойти домой и собираться на отдых: Геля с Геной и детьми еще вчера уехали на дачу готовиться к традиционным майским шашлыкам, которые ежегодно открывали теплый сезон для всей компании. Договорились, что Гриша заедет за Машей на следующий день с утра, и они вместе отправятся наслаждаться первыми теплыми деньками.

В этот ее визит к врачу все как-то сразу пошло не так. Сначала Маша попала в очередь у кабинета гинеколога: желающих убедиться в своем женском здоровье в этот пятничный вечер было необычно много. Потом опять пришлось долго ждать в коридоре неизвестно чего. Доктор внимательно рассматривала собранные Машины анализы, то и дело возвращаясь к тем или иным собранным в общую кучу бумажкам, потом, извинившись, куда-то вышла и вернулась минут через десять с коллегой-мужчиной. Машу попросили лечь в кресло для осмотра, что очень ее расстроило: она не любила и стеснялась гинекологов-мужчин. Но врач, Маргарита Борисовна, настояла на своем, объяснив необходимость дополнительного осмотра строгой врачебной необходимостью.

Напряжение в воздухе нарастало. Маша изрядно струхнула, видя, как врачи долго осматривают ее, переглядываются, негромко обсуждая ситуацию рваными, одним им понятными предложениями с массой специальных терминов.

Когда ей разрешили слезть с кресла и попросили опять подождать в коридоре, Маша послушно оделась и вышла. Достала телефон, хотела побродить по соцсетям, но привычный интернет-серфинг так и не смог отвлечь ее от напряженного ожидания развязки. К тому же руки были потные, подрагивали и она то и дело промахивалась при пользовании сенсорным экраном. В конце концов плюнула, решила спрятать телефон и просто посидеть, подождать, пока вызовут.

В этот момент ей позвонила Геля, которая знала о ее сегодняшнем визите в клинику и волновалась за подругу.

– Ну, чего там? – нетерпеливо перешла сразу к делу она. – Что там тебе Маргарита сказала?

– Да ничего пока не сказала. Тянут чего-то, шушукаются. Обещали позвать. Сижу вот под дверью, трясусь, – коротко ввела подругу в курс дела Маша.

– Да не трясись ты раньше времени, все будет хорошо, – постаралась успокоить Машу Геля. – Давай я тебя отвлеку. Прикинь, мне сегодня Петр звонил.

– Какой Петр? – не сразу поняла о ком речь Маша.

– Ну Петр Яковлевич, муж Резеды.

– Да ты что? – удивилась Маша. – Вот не ожидала! Что ему нужно?

– Резеде работу ищет.

– Она поправилась, что ли?

– Ну не совсем, как он говорит. Ноги не слушаются. А все остальное нормально уже вроде. Но ногами, он сказал, еще заниматься и заниматься.

– И чего ты ему сказала? – заинтересовалась Маша.

– Конкретного ничего пока. Обещала с тобой поговорить.

– Надо будет набрать ее после праздников, поболтать. Хорошая она баба. Может, и придумаем чего для нее, – задумчиво сказала Маша. – Я давно хотела человека дополнительного. Не в офис, на удаленке как раз. Для поиска новых клиентов, продвижения нашего агентства в соцсетях. Вот если бы она согласилась…

Из приоткрывшейся двери выглянула Маргарита Борисовна и пригласила Машу в кабинет.

– Все, Гель, не могу больше, – торопливо закончила разговор Маша. – Потом наберу, как от врача выйду. Пока!

Через пятнадцать минут Маша вышла из кабинета врача другим человеком. Есть такое заношенное, банальное выражение: «Жизнь разделилась на до и после». Вот ровно так и произошло с Машиной жизнью, после того как она узнала, что в районе самых важных женских органов у нее найдена опухоль, происхождение которой непонятно, но она в любом случае требует срочного оперативного вмешательства. Надо ее как можно быстрее удалять и исследовать. Ибо медицинская статистика по таким опухолям свидетельствует не в Машину пользу. И дети, в смысле обзаведение ими, ей пока противопоказаны – потому что изменение гормонального статуса может привести к росту опухоли или к рецидиву после ее удаления.

Это был удар. Не то чтобы Маша хотела детей – прямо вот сейчас ей и не от кого было их заводить. Но она была очень напугана: и опухолью, и возможной своей женской неполноценностью. Опухолью, конечно, больше. Она панически боялась всяких медицинских манипуляций, а уж перспектива того, что ее разрежут и кусок из нее достанут, вообще повергала ее в панику. Умом Маша понимала, что кусок этот лишний и может натворить больших бед, если она не предпримет срочных мер. Но от ужаса перед всеми этими новостями и предстоящим лечением с неочевидным исходом это совершенно не избавляло.

Ни на какую дачу Маша на следующий день не поехала. Сказалась больной, не открыла дверь заехавшему за ней Григорию, что-то вяло бормотала в ответ на расспросы Гели, чем изрядно ту напугала. Геля хотела было уже бросить своих на даче и срочно приехать к ней – Маша отказалась: ее так парализовал страх, что даже пятиминутный разговор по телефону представлялся ей большой проблемой, а тут целая встреча! Ей хотелось молчать, лежать и не понуждать себя ни на что, даже если это просто открыть глаза. Казалось бы, на фоне таких волнений должна была нагрянуть бессонница, но все оказалось ровным счетом наоборот: Маша легла и проспала с небольшими перерывами почти двое суток подряд.

Встала она по-прежнему напуганной, но хотя бы отдохнувшей, без учащенного сердцебиения где-то в районе горла и трясущихся, как у бывалого алкоголика, рук. Изрядную и единственную радость ей, пожалуй, сейчас доставляло только то, что на дворе были майские праздники и не было необходимости поднимать себя за шкирку из кровати и тащить в офис. Маша пользовалась этой возможностью вовсю: ела приблизительно раз день, и то какую-то сухомятку, ходила в ночной рубашке, нечесаная, неумытая, целыми днями валялась с Пикселью под мышкой перед телевизором. И думала, думала, думала… Если не спала.

Понятно, что сначала мысли ее начинались и заканчивались двумя нехитрыми «как»: как же так могло произойти и как теперь быть? Но тут разогнаться возможности не было: до появления результатов гистологического исследования по итогам операции особенной фактуры для рассуждений не было – чистый страх, да и только. Поэтому мысли, предоставленные сами себе, мчали ее дальше, к любимому во все времена вопросу о смысле жизни. Вот так вот и не меньше.

В Машином исполнении вопрос этот касался в первую очередь работы. Личная жизнь у нее давно уже отсутствовала, хобби особенных не наблюдалось. Получается, если по каким-то делам о ней и стоит судить, так именно по рабочим.

Маше всегда казалось, что у нее лучшая работа из всех, что могут быть, работа мечты. Во-первых, она по душе. Во-вторых, отсутствуют обязаловка и начальники. И пусть она, работа эта, не приносит ей особых доходов, зато дает возможность испытать большое удовлетворение и желание с утра идти быстрее в офис, к новым делам, людям и задачам. В-третьих, ей очень повезло: она дарит радость людям, борется с человеческим одиночеством, помогает созданию новых семей. Так что работа не только приятная, но и очень полезная. Приходя к такому выводу, Маша ощущала прилив бодрости и сил, будто этот вывод имел значение в её ситуации.

С другой стороны, кто их знает, эти пары? Маша соединяет их, а что происходит дальше? Может, через месяц-другой они разбегаются в разные стороны, проклиная агентство «Счастливая пара» вообще и Машу в частности, а также тот день и час, когда они повстречались. И вся польза от её труда – она ложная и дутая, обычное такое зарабатывание денег: я вас свела, деньги получила, а дальше хоть трава не расти. И выходит, что толку от стольких лет ее жизни и работы – примерно ноль, если не минус.

Мысли мешались в голове. Настроение постоянно менялось: то Маша радовалась и бодрилась, что Вселенная, Господь Бог и иные высшие силы не могут не присмотреть за таким важным и полезным человеком, как она, несущим столько добра людям. То, наоборот, падала духом, ощущая себя паразитом и лишним человеком, зря коптящим небо и путающимся у мироздания под ногами.

По телевизору шел какой-то фильм, судя по деталям происходящего на экране – кинокомедия. У Маши не было сил следить за сюжетом. Но ТВ она не выключала: в тишине квартиры ей казалось, что вот-вот на нее упадет потолок, следом сложатся стены. И вопрос опухоли тогда решится сам собой, о ее зло- или доброкачественности узнают только в морге.

Она лежала, грызла пошлые семечки (о, мама, видела бы ты этот подбородок в шелухе и забитые мелкими черными крошками межзубные промежутки!) и пыталась разговорить мироздание. «Дорогое мрзд! – вежливо и немного заискивающе обращалась к нему Маша. – Тварь ли я дрожащая, как говорил классик, или право имею? В смысле, право жить. Достойна ли? Или это начало конца?» Маше стало грустно. «Следующий мой мужик должен быть сварщик, – собирая мусор с кровати, подумала она. – Связь с мозгом явно нарушена. Надо перепаять соединение».

На память ей невольно пришла история с отцом, ушедшим из жизни пару лет назад. Раковая опухоль в желудке была, по словам врачей, выявлена слишком поздно. Отца до поры до времени ничего не беспокоило. А потом так быстро покатилось все – как с горки: диагноз – операция – пара курсов химиотерапии – сильные боли и уколы наркотических обезболивающих – смерть. Она хорошо помнила, как мучился во время химии отец. В самом начале, еще после операции, когда злокачественный характер опухоли был только что подтвержден, он отказывался от лечения. Говорил, что хочет дожить сколько Богом отпущено и не мучить себя химиями и операциями. На активном лечении настояла мать: она очень любила мужа и старалась сделать все возможное, чтобы он выжил. Не помогло.