Материального успеха Илья тоже пока не достиг. Нет, деньги он, конечно, зарабатывал, на шее у родителей не сидел. Но их было всё же недостаточно, чтобы в условиях такого дорогого мегаполиса, как Москва, начать жить самостоятельно (к чему он, кстати, не слишком-то и рвался, ему и с родителями было совсем неплохо). Ну, и в тратах своих он был очень непрактичен, а это мало способствует накоплению.

Родители Ильи, комментируя эту сторону его жизни, часто шутили, что внук пошел в бабку, Татьяну Витальевну. Та была женщиной легендарной в плане своих благотворительных наклонностей. После ее смерти наследникам, помимо прочего имущества, досталась специальная тетрадь, куда она рачительно записывала все расходы. Свой ежемесячный доход, состоявший из хорошей пенсии и немалой суммы за сдачу в аренду своей квартиры в районе Тверских улиц, она делила на три части. Треть уходила на ее собственные нехитрые нужды и надобности, включая съем крохотной однушки в спальном районе, остальное расходовалось ею на добрые дела.

В списке ежемесячно ею поддерживаемых и одариваемых была бедная, больная и одинокая бывшая сокурсница Татьяны Витальевны, пара вдов однополчан деда, единственного военного в роду Ильи, какие-то фонды помощи сирым и убогим мира сего, и даже лошадь Пржевальского, обитающая в Московском зоопарке. Илья, любимый внук, на которого легла обязанность заниматься денежными переводами после того, как Татьяна Витальевна слегла, с изумлением спросил как-то бабушку:

– Ба, ну я все понимаю. Но лошадь-то почему?

– Илюша, с ней очень грустная история. Она одинока и брошена, кроме меня, ей некому помочь.

– Если бы я не знал твой острый, можно сказать, даже едкий ум, я бы решил, что ты у меня впала в маразм. Это же уму непостижимо: одинокая лошадь, которой некому больше помочь, кроме пожилой московской пенсионерки!

– Да, так и есть. Ее очень долго поддерживали наследники Пржевальского, потом кто-то из них умер, кто-то – переехал жить в другую страну. В общем, лошадь оказалась никому не нужна. У красивых экзотических животных шансов больше: всякие снежные барсы и белоголовые орланы легко нашли себе спонсоров. А наша обычная лошадь имени Николая Михайловича Пржевальского оказалась никому не нужна. Я просто не могла пройти мимо!

Вот в соответствии примерно с такой же логикой жил и Илья. Лошадь Пржевальского, кстати, он тоже поддерживал – в память о бабушке. Правда, уже не на постоянной основе: упавшее после смерти Татьяны Витальевны знамя подхватила компания, выпускающая шампуни для людей, но почему-то с лошадиным колоритом в названии – не то «Топот копыт», не то «Лошадиная прыть», что-то в этом духе. Но дважды в год, на Татьянин день, очень когда-то почитаемый бабушкой праздник, и в день ее рождения, Илья переводил крупные суммы в Московский зоопарк, на нужды той самой лошади.

После смерти Татьяны Витальевны он мог бы переехать в ее квартиру на Тверской, прекратив аренду, но, посовещавшись с родителями, он решил этого не делать. Во-первых, поступления за съем представляли собой очень существенные суммы, они были надежной финансовой подушкой для его родителей-пенсионеров. Во-вторых, семьи у него не было и в ближайшем будущем не предвиделось, отношения с матерью и отцом были отличными, взваливать на себя бытовые заботы ему совершенно не хотелось – зачем было что-то менять в привычном укладе?

С личной жизнью дела у Ильи обстояли примерно так же, как и с карьерой. Заполняя свою страничку в одной из социальных сетей, в графе «Отношения/Семейный статус» он, подумав, поставил «Все сложно». Хотя сложностей вроде бы особенных и не наблюдалось. Как, собственно, и отношений. Так, бывали увлечения той или иной степени тяжести, не более того. С браком только вот не складывалось (пока не складывалось, как говорил себе Илья). Казалось бы, такому красавцу в бабах можно, как в сору, рыться и самую лучшую себе выбрать после большого конкурса. Но что-то все время шло не так. Хотя, что греха таить: и «рылся», и перебирал, и монахом отнюдь не был. Но осечка следовала за осечкой. Как любят говорить гадалки с последних страниц глянцевых журналов, «венец безбрачия», видимо, мешал.

Первый его серьезный роман случился на последних курсах университета. Угораздило его влюбиться в замужнюю однокурсницу. По молодости лет Илья к ней относился очень серьезно, практически с первой совместной ночи строил планы на брак и семью. Но барышня, на которую он потратил в общей сложности целый год, как оказалось, просто тешила свое самолюбие и дразнила мужа, который нет-нет, да и посматривал налево. С большим запозданием разобравшись в происходящем и своей ролью в нем, Илья с ней порвал, но страдал еще очень долго, даже стихи пытался писать, романтическо-упадочнические, рифмуя, по обыкновению, «любовь» и «кровь», «уйдешь» и «поймешь». Потом, конечно, боль и обида притупились, стихоплетство от него ушло безвозвратно, но к женщинам относиться он стал куда как недоверчивее.

Вторую свою любовь он нашел позже, уже работая адвокатом в консультации – она представляла на процессе интересы «противной стороны». Лилия была старше Ильи на восемь лет, разведена, успешна, эмансипирована и цинична. Замуж за него она совершенно не собиралась, роман с молодым красивым любовником, хорошо воспитанным и образованным мальчиком, льстил ей, добавляя дополнительных баллов к репутации в глазах подруг и коллег. Своего избранника, человека, за которого она согласилась бы пойти замуж, Лилия видела совсем иным: немолодым, успешным, состоятельным и известным. Если с молодостью у Ильи дело обстояло еще так-сяк, это все же проходящий недостаток, то все остальное отсутствовало совершенно очевидно. Так что крах и этих отношений был абсолютно предсказуем.

Постепенно он пришел к выводу, что его неженатый статус, в сущности, не требует от него немедленных изменений. И есть в нем своя прелесть и выгоды, особенно если сравнивать с тем, что Илья видел в домах своих женатых друзей. Пеленки, распашонки, сопли и ветрянка, вынос мусора, ПМС у жены, сложные отношения с тещей, ипотека и кредит на машину – не об этом он мечтал. Конечно, ему хотелось, чтобы и здесь жизнь его сложилась на зависть окружающим, но спешить точно не стоило. И строить свою жизнь по имеющимся перед глазами шаблонам ему не хотелось. Так что романы разной степени тяжести в его жизни случались, а брака не было ни одного. «Не для того мама квіточку ростила, шоб вона жизнь собі занапастила», как говорят украинцы.

Но иногда все-таки заползала к нему в голову и терзала противным червем мысль о том, что с ним что-то не так. Он гнал ее от себя, но мысль то и дело возвращалась и жалила, как привязчивая осенняя муха.

А пока все силы Илья отдавал работе, вечерами занимался капоэйрой – бразильским полутанцем-полуборьбой, которая своей манерностью, нарядностью и оригинальностью очень ему нравилась. Летом к развлечениям добавлялась родительская дача в престижном нынче подмосковном Кратове. Там, на большом участке, доставшемся от прадеда, в окружении огромных старых сосен стоял старый, но вполне крепкий деревянный дом, где на втором мансардном этаже у него с детства была своя комната.

А еще он часто навещал Светлану Александровну – Лилину мать, к которой неожиданно очень привязался, еще во времена романа с ее дочерью, и привязанность, кстати, была вполне взаимной. Эта, по сути, чужая ему женщина чем-то напоминала ему ушедшую из жизни Татьяну Витальевну, только была как-то острее и аристократичнее, что ли, умершей бабушки. Для Светланы Александровны Илья был вроде сына: на фоне эмоционально холодной, отстраненной дочери, он казался заботливым, внимательным и очень теплым собеседником. В общем, весьма гармоничные у них были отношения, проверенные, так сказать, годами.

Но иногда все же накатывало на Илью одиночество. Особенно часто – в людных местах: в метро в час пик или в торговом зале гипермаркета в выходной день. Толпа текла мимо, замечая его не больше, чем колонну или пустой прилавок. Мелькали пары, семьи с детьми, в душе поднималась жалость к себе, одинокому и никому не нужному. Как сказал один современный писатель, «ужасно себя жалко: всех много, а я один». В такие моменты особенно плодотворно думается о смысле жизни, как и о том, что жизнь устроена неправильно и пора в ней что-то менять. Пока еще не поздно. Хотя Илья был уверен, что еще долго не будет поздно: ему нет и сорока, разве это возраст для современного, ведущего здоровый образ жизни, мужчины? Отец, правда, формулировал его возраст как «уже под сорок», но это извечный спор оптимистов и пессимистов: стакан наполовину полон или наполовину пуст?

Меньше всего, кстати, занимал Илью вопрос продолжения рода. Была у него одна история в прошлом, лет восемь-десять назад…

С Кариной он познакомился, когда вел одно довольно прибыльное дело: защищал интересы бизнесмена, пожилого мужчины. Илье чудом приплыла в руки такая крупная рыба, и он отчаянно старался не облажаться. У подзащитного была молодая жена, Карина. Мужа ее он тогда вполне эффективно отмазал, дали ему меньше меньшего. Но бедолага не выдержал передряг и умер прямо во время последнего заседания суда, не дождавшись окончания чтения приговора, что несколько смазало тогда блестящую победу Ильи.

Ситуация с Кариной сложилась нерядовая, он часто вспоминал тот роман, похожий на американские горки. Детей у нее с покойным мужем не было, сначала тот не хотел – не был уверен, что эта горячая красотка задержится в его жизни надолго. Потом, когда захотел, было уже поздно – стал бесплоден, и, как не бились врачи, не расходовали на него литры самых новейших препаратов, изменить эту ситуацию они оказались не в силах.

Илья и переспал-то с ней всего несколько раз. Карина была не из его песочницы: что делать с такими женщинами помимо постели, он не знал. Ее вкусов и предпочтений он просто не тянул финансово, пойти к богатой вдовушке на содержание ему не позволяла гордость и воспитание. Не приведешь же такую птицу высокого полета в родительскую квартиру. Да она и не подавала никаких признаков того, что имеет на Илью серьезные планы. Карине нужно было просто перевести дух перед поиском следующего «папочки» и сделать это так, чтобы не лишать себя некоторых удовольствий.

Забеременела Карина внезапно, неожиданно и для себя, и для Ильи. Они, в принципе, предпринимали определенные меры предосторожности. Но то ли произошла какая-то накладка, то ли таковое было им предначертано сверху… В общем, две полоски на тесте и утвердительный вердикт врача – такой вот поворот романа.

Сначала Карина испугалась и хотела избавиться от ребенка. А потом внезапно полюбила этого малька, который завелся у нее внутри и которого ей показали на мониторе УЗИ-аппарата. В ответ на натянутое «Я, конечно, рад и все такое» от Ильи она отреагировала презрительно: «Уж не думаешь ли ты, что мне от тебя что-то нужно? Не смеши. И вообще, забудь. Это мой ребенок». Все, что ему было дозволено, – выступить в роли официального отца в свидетельстве о рождении девочки.

Эта история, пока она не вошла в определенные берега, изрядно потрепала Илье нервы. Он не понимал, как себя вести в сложившейся ситуации. Родители же про это приключение так и не узнали. Сначала Илья не знал, как подступиться с этим разговором к ним. Потом понял, что промедление пошло ему на пользу. Скажи он матери и отцу, людям очень чадолюбивым, что у них родилась внучка, они захотели бы встретиться с ней, начать общаться. А, значит, пришлось бы как-то и с Кариной выстраивать отношения, которые прервались сразу после того судьбоносного разговора. Нечаянная его любовница сдержала свое слово: ничего от Ильи не требовала, быстро установила значительную дистанцию, сократила общение с ним до минимума. Так что знакомство родителей с внучкой осуществить было практически невозможно без существенных эмоциональных потерь.

Уже потом, после того как Карина родила девочку, Марьяну, и снова вышла замуж – за мужчину еще более пожилого и еще более состоятельного, чем ее первый муж, – она назначила Илье встречу, чтобы, по ее словам, «обсудить накопившиеся вопросы».

Общение с мужьями-бизнесменами не прошло для Карины даром, или, может, она сама была прирожденным бизнесменом и переговорщиком. Условия Илье были предложены четкие и несложные. Он не предъявляет своих прав на ребенка, не лезет в их жизнь. За это она пересылает ему фото- и видеоматериалы о том, как растет ребенок, отвечает на вопросы, если таковые возникнут. Возможно ли общение с ребенком в будущем? Ну если только Маруся, когда вырастет, сама поднимет этот вопрос (кажется, Карина и этот вопрос от Ильи предвидела).

– Короче, не отсвечивай. Не мешай нам жить. Исса нас любит, очень привязался к Марьяне. Его восточный менталитет не приемлет того, чтобы у ребенка было два папы. Он ее по-настоящему полюбил, прямо пылинки с нее сдувает и растит, как у них принято, настоящую принцессу.

– Послушай, я, кажется, все же отец номер один и имею определенные права и преимущества, – попытался надавить Илья.

– Не начинай. Я очень тебе не советую вставать у меня на пути. И ребенка не увидишь, и сам неприятностей огребешь, – с некоторым даже презрением пресекла все споры Карина. – Мы с тобой вроде неплохо расстались. Давай выдержим взятую ноту и останемся, по крайней мере, не врагами.

Она встала, царственным жестом бросила на столик кафе, где они присели поговорить, несколько купюр и ушла. Она всегда умела тихо, но очень обидно щелкнуть его по носу. Знай, мальчик, свое место.

Сначала он бесился и прокручивал в голове планы мести, один коварнее другого. А потом как-то смирился. Ведь, честно сказать, он совершенно не рвался общаться с девочкой, тем более, совершенно не понимал, как именно нужно это делать. Скорее, в нем говорили обида, любопытство, принятые в обществе стереотипы… А если хорошенько подумать, Карина права. Зачем вторгаться в мир этой девочки? Сейчас у нее понятная семья: мама и папа. Появление еще одного папы может смутить ребенка, поломать его хрупкую вселенную. И не понимать этого и сопротивляться – кажется, жуткий эгоизм. К тому же девочка любима, сыта, ухожена. Эти соображения его успокоили. И жизнь покатилась по прежним, привычным рельсам.

Постепенно ситуация худо-бедно выстроилась. Илью грела мысль, что у него есть продолжение – девочка, так похожая на него. Он с удовольствием любовался присылаемыми Кариной фотографиями: вот Марьяна в Диснейленде, вот на пони в красивом жокейском костюмчике, вот плавает в бассейне где-то на юге, под пальмами. Илья рассматривал фото и чувствовал в душе тепло и умиление. Хвалил себя за разумное решение не настаивать на общении. И забывал обо всем этом до следующей порции фотографий.

* * *

Все-таки как здорово, что именно это помещение было арендовано под агентство. Сомнений перед заключением сделки, помнится, у Марии было много, да и Ангелина как наиболее практичный мозг их совместного предприятия высказывала определенные сомнения. Прежде всего Машу смущала удаленность их будущего офиса от так называемой красной линии, хотя весь этот район, часть старой, рабочей Красной Пресни, – узкие улочки, стекающие к Москве-реке вместе со старыми домами, обычными зданиями пятидесятых–шестидесятых– семидесятых, вовсе не архитектурными шедеврами, – был не так уж и далеко от деловой части города.

Зато расположение дома на гребне горки и верхний, практически мансардный, этаж открывали обитателям и посетителям этого помещения отличный вид на реку и набережные, на расположенные за рекой Фили и Филевский парк, на крыши нижнего яруса домов, делая его чем-то похожим на питерский или парижский. Арендная плата была достаточно высокой для этого места, объективно говоря, да и договор субаренды немного смущал Ангелину как бухгалтера и, вообще, как человека, отвечающего за весь «бренный быт» их маленького предприятия. Но, посовещавшись, решили все же: надо брать. И вот уже несколько лет они здесь. И ни разу не пожалели о принятом решении.

Несмотря на то что сегодня работы было много, перед Машей громоздилась куча папок, документов, на мониторе компьютера было открыто несколько рабочих файлов, работалось как-то не особенно бойко. Вот и сейчас Маша, увидев кошку на крыше соседнего дома, расположенного на нижнем ярусе, залипла на этом зрелище, отложив все дела в сторону.

А посмотреть было на что. Перед Машиными глазами разворачивался не то триллер, не то многосерийная драма с кошкой и птичкой в главных ролях – нечто более интересное, чем гора требующих ее внимания скучных бумаг.

Из покрытой старым металлом крыши торчала большая кирпичная труба прямоугольной формы. Время изрядно потрепало кирпич: в верхнем ряду, на обводке трубы, не было ни одного целого, каждый со щербинкой, выбоинкой, зазубриной. На одном конце трубы сидела молодая, тощая и не слишком обросшая шерстью кошка, на противоположном – огромная ворона, переминающаяся на своих мощных ногах. Длинные, темно-серые, когтистые, они с силой топтали, будто мяли, старый кирпич так, что красная крошка отскакивала далеко в стороны и катилась по наклонной крыше вниз, до самого водостока.

Похоже, кошка была захвачена охотой настолько, что не понимала насколько опасный объект она наметила себе в жертвы. А у вороны сегодня был боевой настрой, тем более, что противник своей запальчивостью и неопытностью просто провоцировал ее развлечься от души.

Одна и та же мизансцена разворачивалась несколько раз перед глазами Маши. Кошка, потоптавшись и прицелившись, делала выпад в сторону вороны. Птица, будто уловив момент нападения, подскакивала, взмахнув черными, как смоль крыльями, и точно в момент наибольшей растянутости худого мускулистого тела, била глупенького кошака огромным клювом в лоб.

Шансов удержаться у кошки не было никаких. Она, зависнув в воздухе на секунду, пыталась зацепиться растопыренными передними лапами за кирпичи, но все-таки в конце концов проваливалась в трубу. И на несколько минут ворона затихала, укутав себя крыльями, как шалью, и нахохлившись. Она, кажется, тоже наслаждалась видом на Москву-реку, только недавно вскрывшуюся от зимнего льда, холодным, еще мартовским воздухом с отчетливой весенней ноткой. Ледоход в этом году ранний, подумалось Марии, обычно не раньше апреля в полную мощь разворачивается, а тут середина марта всего лишь, но старый ноздреватый лед уже несется куда-то вниз по течению.

Проходило несколько минут, из трубы показывалась голова несгибаемой кошки. Ворона лениво слетала с трубы, пересаживалась на обитый металлическим уголком конек крыши, дожидалась, пока противник вытащит свое тело и снова взгромоздит его на край трубы. Каждый раз это отнимало у кошки все большее количество времени: видимо, падения не проходили для нее даром. Но боевой дух – дело такое. «Всрамся, но не сдамся!», как говорила в аналогичных случаях бабушкина соседка тетя Павла.