Цитаты из книг автора «Гай Орловский»

– Ну и что, – повторил я, – что с того? Да, церковь – инструментарий людей, а не Бога. И в то же время – это путь к Богу. Путь через раздувание в огонек той искры, что заложил Бог. Или эволюция, какая на хрен разница? В смысле какая разница, как назовем? Я не то что предполагаю, я даже уверен, что Бог совсем не то нам уготовил, что думаем сами, и даже совсем не то, о чем распинается церковь. Мало ли что она говорит… в данный исторический момент мракобесия. Говорить нужно то, к чему существо готово. Что может воспринять. Говорить как детям, что мечтают стать, глядя на отца, плотниками или сапожниками, а отец для них уже отковал мечи, а для девочек загодя шьют свадебные платья… но пока помалкивают. Девочки не знают, что такое месячный цикл, а мальчики не знают, что однажды наступит период половой зрелости и весь мир изменится.

От стен дохнуло угрозой и надменным величием, мол, пади, червь, на брюхо и ползи поклониться, так что я сразу, как сын своего века, ощетинился и внутри меня нечто громко и отчетливо сказало: а вот хрен тебе, такому примитивному зомбированию не поддаемся, мы уже битые-перебитые, я от бабушки ушел и от дедушки ушел, а у вас, козлы, всю посуду побью…

Я помолчал и добавил основной девиз паладина: – Легко быть святым в пустыне, но не просто быть святым в борделе!.. Улавливаете, сэр Смит? Суть паладина в том, чтобы и как все, в борделе, и в то же время – не дать угаснуть искре божьей в себе и раздувать ее в других!

Когда я проехал через ворота постоялого двора, к нам бросился мальчишка, помощник конюха, но взглянул на небо, споткнулся и с размаху растянулся, раскинув руки. Я задрал голову, холод прокатился по телу, будто обдало мельчайшей водяной пылью из незримого фонтана. Плечи передернулись, я с трудом одолел желание броситься под защиту стены, там тень, снова посмотрел вверх. К городу плывут, раскинув призрачные крылья, сквозь которые слабо светит солнце, огромные летучие мыши, если только летучие мыши могут летать днем. Иногда крылья слабо шевелятся, тогда темное чудовище либо поднимается выше, либо меняет курс, а так двигаются, почти не шевеля крыльями. Проплывают над городом, затем слегка опускают одно крыло вниз, другое задирается вверх, и, совершив по всем правилам поворот, словно и призраки подчиняются тем же законам воздушной среды, либо разворачиваются обратно, либо плывут вдоль городских границ, не выходя за незримые пределы. Я стискивал челюсти, чтобы не так трясло, я словно голый на морозе, плата за то, что могу видеть чуточку больше других, налог на чувствительность. Вон прошла группа гуляк, орут песни, всем весело, никто не чует беды. Здесь, как и везде, кто чует ее раньше, того и бьют. Как свои, так и чужие. Из всей толпы только один человек бросил затравленный взгляд вверх, мелькнуло белое лицо. По одежде вроде бы монах-послушник, такие вроде бы не должны еще видеть, разве что наделен особой чувствительностью, как вот тот мальчишка… Наши взгляды встретились, в его глазах мелькнуло удивление и замешательство, словно увидел играющего на арфе коня. Да и то скорее конь научится играть даже на лире, чем у рыцаря появится чувствительность еще к чему-либо, помимо ударов по голове.

– Святые отцы… Не мне, рядовому паладину, давать вам советы. Но укрепитесь духом, пожалуйста! Я уже видел, когда победа Сатаны была неизбежна… так казалось, но затем люди опрокидывали что-то в себе, а вместе с этим и силы Зла. Нет человека, в котором бы божья искра погасла… совсем. Только в одних горит как солнце, у других – как факел, у третьих – как лампадка. Еще больше таких, в душах которых искра тлеет под грудой сырых поленьев, ее не видно, но она негасима, она есть. Эта искра есть даже у тех, кто давно служит Злу, совсем не подозревая, что в каждом из них все еще есть эта искра…

– Святости, по моему разумению, можно достичь только служением народу… то есть Богу, что одно и то же, так как Господь ничего не делает для себя, а только для народа. Настоятель задумался, слишком уж четко и умно я сказал, такое от рыцаря услышать немыслимо.

В одном месте спрыгнул и оказался в уютной анфиладе… и едва не сбил с ног спешащую по коридору женщину. Она ахнула, я торопливо обхватил ее и, зажав рот, прошептал на ухо: – Умоляю, не кричите!.. Вы же знаете, как дико сэр Кардини ревнив!.. Не за себя беспокоюсь, за леди, моя душа полна страхом и даже трепетанием… Она кивками дала понять, что не закричит, а когда я осторожно отнял ладонь от ее прелестного ротика, спросила шепотом: – Так вы… от леди Сабрины? Я сделал вид, что страшно смутился. – Как? Вы не догадывались?.. О, горе, я сам, оказывается, выдал нашу тщательно охраняемую тайну!.. Ее глазенки заблестели, как звезды. Снова закивала и движениями плечиков дала понять, что ни в жисть не выдаст жену хозяина. Край платья сполз с плеча. Я наконец сообразил, что это не платье, а ночнушка. Милашка тоже спешит к кому-то тайком, альковным затеям нет дела до государственных переворотов. Такую убеждать не надо, что все только и делают, что щупают друг друга и сползаются совместно потеть в укромные уголки. – Я вас не видела, – сообщила она. – Вы приходите только по ночам? – Увы, – вздохнул я, – моя судьба и днем быть рядом. Но я днем в другой личине. Теперь вы, правда, присмотревшись, можете узнать меня… но, умоляю, не выдавайте! Не за себя… – …а за леди Сабрину, – прошептала она. – Вы намереваетесь пройти по той лестнице? Там стража, вас остановят. Идите сюда, я вас пропущу через свои покои. Влюбленным надо помогать, такой закон галантного лямурства. Она в самом деле провела меня через две уютные комнаты, где я едва не задохнулся в облаке приторно-сладких духов, открыла дверь на черную лестницу, откуда приходят слуги. – Здесь вас никто не увидит. – Спасибо, – сказал я с неподдельной благодарностью. Схватил ее в объятия и поцеловал по-братски, но она пискнула блаженно и послушно обмякла в моих руках. – Ох, вы весь… как из железа!.. Завидую леди Сабрине. – Спасибо, – повторил я и ступил через порог в полутьму.

Барбаросса после паузы начал громко рассказывать, как однажды в лесу отлучился по малой нужде и наткнулся на медведицу. Он сделал драматическую паузу, а я некстати заметил Даниэлю: – Пошел пописать, заодно и покакал. Даниэль не выдержал, заржал и даже затопал ногами. Барбаросса метнул на меня огненный взор, сказал с угрозой в голосе: – Я был без оружия, без доспехов. Но я завалил ее голыми руками! – Совершенно правильно, – заметил я елейным голосом. – А как же иначе? Он продолжал буравить меня злым взглядом. – Вы хотите сказать, что это легко? И что вам самому приходилось заваливать медведиц голыми руками? – Конечно, – буркнул я. – И не одну. Ближайшие услышали, умолкли и повернули головы в нашу сторону. – Как же? – поинтересовался Барбаросса грозно. – Как обычно, – ответил я мирно, – пара комплиментов, сладкое вино, немного музыки… Все смотрели непонимающе так долго, что я решил было, что не дошло, наконец один рыцарь метнул взгляд на могучую Алевтину, его лицо начало расплываться, у второго полезли на лоб брови, третий с такой мощью фыркнул в кубок, что красная волна накрыла половину стола, и наконец громовой хохот сотряс нашу часть стола.

– Ваше Величество, простолюдины тоже умеют защищать свою землю. По крайней мере, свою деревню. Он сказал насмешливо: – Ну хоть один случай! Я вспомнил случай из средневековой хроники о том, как самураи собирались стереть с лица земли восставшую деревню. В деревне предложили решить судьбу в поединке и выставить ниндзя против самурая. Самураи согласились в полной уверенности, что в открытом поединке самурай легко победит ниндзя. Договорились, что, если ниндзя сумеет убить самурая, вся деревня будет свободной. Состоялся бой, но был он очень короткий: самурай легко и быстро зарубил ниндзя-простолюдина. Он наклонился за выпавшим из руки ниндзя мечом: там в рукояти блистал крупный рубин. Поднял, но его ужалила в ладонь выскочившая игла с ядом. Самурай умер, но перед смертью велел не трогать деревню, где ее житель пошел на верную смерть ради спасения односельчан. Я рассказал, заменив самурая на рыцаря, в чем вообще-то не покривил душой: самураи и есть рыцари, а ниндзя – простолюдины, научившиеся партизанской тактике поневоле, так как простолюдинам запрещено было носить даже ножи, из-за чего и появились все эти джиу-джитсу, карате и дзюдо, а также бои на палках. Все слушали в гробовом молчании, я даже встревожился: поняли ли хоть половину, однако когда закончил, половина рыцарей утирала слезы, а король с грохотом опустил кулак на стол. – Простолюдин поступил благородно!.. И рыцарь поступил достойно, слово надо держать даже перед собакой! Менестрель воскликнул: – Сэр… как вас… сэр Ричард? С вашего позволения я напишу балладу. О, какая это будет баллада! – Дарю авторские права, – сказал я. – Сам украл, не жалко. Благородство нужно воспевать, как изволил сказать Его Величество.

Мы встретились взглядами, он прорычал: – Берегитесь, сэр! Впереди mкle€e. – Спасибо, – ответил я любезно. – В свою очередь советую запастись хорошим копьем. Он сказал угрожающе: – Там потеря копья ничего не значит. А так ли вы хороши в схватке на мечах? Топорах? Я сказал уже бодрее, воевать языком – не мечом, здесь я всегда круче: – Перед mкle€e загляните к священнику, пусть отпустит вам грехи. И советую хорошо позавтракать. Он озадаченно нахмурился. – А завтрак при чем? – В аду не кормят, – объяснил я.