Глава III. Маскарад

Безмятежность Сесилии впервые была нарушена лишь в день маскарада, о приготовлениях к которому уже упоминалось. Дом был объят суматохой. Девушка с неодобрением взирала на рост безрассудных долгов, но всеобщее оживление захватило и ее. В полдень за нею прислала миссис Харрел, чтобы посоветоваться относительно очередной задумки супруга: предполагалось развесить в гостиной разноцветные фонарики. Во время совещания один из слуг, два-три раза уже докладывавший что-то шепотом мистеру Харрелу, довольно громко сказал:

– Никак не могу его выставить, сэр.

– Что за настырный плут. Придется с ним поговорить, – промолвил мистер Харрел и вышел.

Миссис Харрел еще рассуждала о новой затее, когда из передней донеслись громкие крики:

– Сэр, я больше не стану ждать! Меня уже выпроваживали! Я не могу уйти ни с чем!

Перепуганная миссис Харрел прекратила свое занятие, замолчали и остальные.

– Милейший мистер Ролинз, потерпите еще чуть-чуть, – послышался примирительный голос мистера Харрела. – Завтра или послезавтра я получу большую сумму денег, и вам обязательно заплатят.

– Сэр, – воскликнул его собеседник, – я слишком часто это слышал. Вы давно должны были расплатиться, я не могу больше ждать.

– Вам непременно заплатят, – еще мягче проговорил мистер Харрел. – Вы не пожалеете, что работали на меня: впредь я буду обращаться только к вам. А скоро и случай представится: я затеваю в Вайолет-Бэнк большие переделки.

– Сэр, зачем мне на вас трудиться, если я не вижу денег? Что ж, придется обратиться к адвокату, ничего не попишешь.

Мистер Харрел вернулся в гостиную и с притворным равнодушием заявил:

– Этот каменщик – самый гнусный мошенник, какого я когда-либо видел. Братец Арнот, не могли бы вы поговорить с этим типом, сам я уже не в силах его выносить.

– Вы желаете, чтобы я выдал ему вексель для своего банкира?

– Был бы весьма признателен, – ответил мистер Харрел, – долговую расписку я вам потом напишу.

Джентльмены вышли в другую комнату, а миссис Харрел, похвалив своего доброго милого братца, вернулась к обсуждению фонариков.

Сесилия, пораженная таким равнодушием, нарочито замолчала. Миссис Харрел пришлось спросить, в чем дело, и тогда девушка сказала:

– Прости, мой друг, что говорю об этом, но я, призна́юсь, удивлена, что ты опять взялась за свои приготовления. Любые новые расходы теперь, пока мистер Харрел не получил деньги, о которых упоминал…

– Ах, дорогуша, да ведь расходы-то пустяковые. Уверяю тебя, они никак не отразятся на состоянии дел мистера Харрела.

Тогда девушка, не желая быть навязчивой, принялась восхищаться добротой мистера Арнота.

Сесилия не приготовила маскарадный костюм, так как миссис Харрел объяснила, что дамы у себя дома могут не надевать масок и сама она будет принимать гостей в простом вечернем наряде. Мистер Харрел и мистер Арнот также были без костюмов.

Около восьми начали прибывать гости, а к девяти часам масок было уже так много, что теперь Сесилия желала быть в их числе: здесь почти не было дам в обыкновенном платье, и она выделялась в толпе куда больше, чем если бы надела самый экстравагантный костюм. Впрочем, новизна действа и всеобщее веселье вскоре помогли ей побороть смущение.

Маскарад превзошел все ожидания Сесилии. Многообразие нарядов, россыпь характеров, мельканье лиц, комические сочетания масок неослабно притягивали ее внимание. Как всегда на таких вечерах, большинство оделись безликими домино или нацепили причудливые костюмы без названия. Прочие нарядились испанцами, трубочистами, турками, чародеями и старухами. Дамы были пастушками, черкешенками, цыганками, пейзанками и султаншами.

Поначалу Сесилию беспокоили лишь обычным «Вы меня узнаете?» и банальными комплиментами, но толпа прибывала, становилась бойчее, и гости все развязнее шли в наступление. Самая первая маска привязалась к ней, кажется, лишь затем, чтоб оттеснить остальных. Надеяться на благосклонность девушки ей не приходилось, ведь изображала она наименее привлекательного персонажа из всех возможных – Дьявола! Он был черен с головы до ног, за исключением красных рогов, которые, казалось, росли у него прямо изо лба. Почти все его лицо, кроме глаз, было закрыто, ноги заканчивались раздвоенными копытами, в правой руке он держал жезл огненного цвета.

Подойдя к Сесилии, Дьявол очертил этим жезлом полукружье, расчистив место перед стулом, на котором она сидела, трижды отвесил ей глубокий поклон, трижды обернулся кругом себя, сопровождая действо разнообразными ужимками, а затем решительно уселся рядом. Сесилию эта пантомима позабавила, но подобная опека не доставила ей большого удовольствия. Вскоре она поднялась с намерением пересесть, но господин в черном опередил девушку и жезлом преградил ей путь. Предпочтя сопротивлению плен, Сесилия вернулась на прежнее место.

Мистер Арнот, не отходивший от Сесилии, понял, что навязчивое внимание Дьявола не доставляет ей удовольствия. Он несмело приблизился, но Дьявол, описав жезлом круг, пребольно стукнул его по голове, так что прическа у мистера Арнота растрепалась, а пудра для волос осыпала ему лицо. Кругом засмеялись, и мистер Арнот смущенно ретировался. Инфернальный господин как будто окончательно узурпировал власть. Тут в зале появился Дон Кихот, и все маски стали наперебой указывать ему на плененную Сесилию.

Костюм Дон Кихота довольно точно соответствовал описанию, оставленному великим Сервантесом: и ржавые доспехи, и таз для бритья вместо шлема, и щит – оловянное блюдо, и копье – старый железный наконечник, прикрепленный к длинному суку. Его высокая сухопарая фигура хорошо подходила изображаемому персонажу, а маска, на которой было нарисовано изможденное лицо, отмеченное печатью нежности и одновременно безумия, с изумительной верностью представляла черты Рыцаря печального образа.

Дон Кихот молча выслушал жалобы на Дьявола, которые посыпались со всех сторон. Жестом призвав присутствующих к тишине, он торжественно направился к Сесилии, но на невидимой границе, очерченной адским стражем, остановился, поцеловал в знак рыцарского служения свое копье и, медленно опустившись на одно колено, обратился к ней:

– Несравненная принцесса! Позволь ничтожнейшему из твоих слуг, Дон Кихоту Ламанчскому, приветствовать эти чудесные половицы, что имеют счастье служить опорой твоим прелестным ножкам.

И, наклонившись, поцеловал пол, а затем, встав на ноги, продолжил свою речь:

– О славнейшая дева, подтверди, не таясь, что некий неучтивец, называющий себя Дьяволом, силою захватил и удерживает твой сияющий стан во вражеском плену. С твоего ль свободного согласия этот великолепный трон, объявший твои земные совершенства, вмещает свою неповторимую ношу?

Он смолк, и Сесилия, улыбнувшаяся этому артистическому обращению, но не посмевшая ответить на него, вновь попыталась встать и опять была остановлена жезлом своего преследователя.

Доблестному рыцарю ответ уже не требовался. Он с негодованием вскричал:

– Прекрасная госпожа! Заклинаю тебя лишь об одной милости: пусть сиянье этих ярких звезд, именуемых очами, не обратит мою недостойную персону в прах, покуда я не свершу справедливое возмездие и не покараю подлого негодяя!

И, отвесив Сесилии низкий поклон, Дон Кихот обратился к своему противнику:

– Бессовестный невежа! Вот моя перчатка! Но, прежде чем я соблаговолю стать орудием истребления, дабы эта расправа не запятнала честь Дон Кихота Ламанчского, я собственным своим мечом посвящу тебя в рыцари и нареку именем дон Дьявол – Рыцарь жуткого лика.

С этими словами Дон Кихот попытался ударить Дьявола копьем по плечу, но тот, защищаясь жезлом, ловко увернулся. Завязалась потешная борьба, в которой оба соперника проявляли замечательную сноровку. Сесилия, единственным желанием которой было обрести наконец свободу, тем временем спаслась бегством в другую комнату.

В конце концов жезл Рыцаря жуткого лика сломался о щит Рыцаря печального образа, Дон Кихот провозгласил: «Виктория!» – и, захватив обломки вражеского оружия, отправился на поиски освобожденной дамы. Найдя ее, он распростерся ниц и сложил к ее ногам трофеи. Поднявшись, рыцарь еще торжественнее поклонился и, не дожидаясь благодарности, важно удалился.

Его тотчас сменила Минерва – вовсе не величественная, суровая и воинственная, но веселая и беспечная. Она подбежала к Сесилии и пропищала:

– Вы меня узнаёте?

– Ваша внешность мне не знакома, но по голосу я, пожалуй, догадываюсь, кто вы, – ответила девушка, мгновенно узнав мисс Лароль.

– Ужасно жаль, что меня не было дома, когда вы заезжали, – сказала богиня. – Как вам мой наряд? Но кабы вы знали, что творится в соседней зале! Представляете, явился настоящий Трубочист! От него несет сажей, представьте! Фи, как противно!

Тут она умолкла, ибо вновь появился «дон Дьявол». Он огляделся, увидел, что соперник исчез, и опять направился к Сесилии. Этот господин лишился жезла, но избрал не менее действенный способ удержать добычу. Он зарычал так уныло и гадко, что многие дамы, и среди них богиня мудрости и мужества, обратились в бегство, а мужчины посторонились. Сесилия встревожилась, опять став объектом всеобщего внимания, но не имея возможности позвать на помощь. Она предполагала, что единственным, кто осмелился бы на такое, мог быть только сэр Роберт. Вдруг из толпы выступил некто в белом домино, прежде внимательно наблюдавший за ними, бросился на нечистого, схватил его за рог и крикнул стоявшему рядом Арлекину:

– Арлекин! Ты не боишься сразиться с дьяволом?

– Ничуть, – откликнулся Арлекин, и голос немедленно выдал в нем Морриса. Вырвавшись из толпы, он замельтешил перед Дьяволом, деревянным мечом время от времени награждая его чувствительными ударами по плечам, голове и спине.

Гнев «дона Дьявола», казалось, превзошел границы, предписанные обычаями маскарада. Он кипел негодованием и защищался так неистово, что вскоре оттеснил бедного Арлекина в другую комнату. Однако гений пантомимы при подстрекательстве Белого домино возобновил нападение. Так, чередуя атаку и отступление, Арлекин гонял Дьявола из залы в залу, не давая ему передохнуть.

Сесилия же, радуясь освобождению, ускользнула в укромный уголок, где надеялась отдохнуть, а Белое домино последовал за ней, поздравляя со вновь обретенной волей.

– Я обязана избавлением именно вам, – сказала Сесилия, – сердечно вас благодарю.

– Кажется, вы знаете своего мучителя, – заметил Домино.

– Думаю, да. Я могу подозревать лишь одного человека.

– О, будьте уверены, многие охотно последовали бы его примеру, вам не на что жаловаться. Ведь подлинная зачинщица игры – вы, а вам снисхождение неведомо. Я прочел на вашем лице, что вы пленили тысячи людей.

– Позвольте! Я приняла вас за защитника! Как вышло, что вы превратились в моего обвинителя?

– Я увидал опасные последствия своего рыцарского поступка. Боюсь, бедный Дьявол, от которого я вас спас, будет сполна отмщен, когда обнаружит, что, оказавшись на свободе, вы первым делом порабощаете своего избавителя.

Здесь их беседу прервал чей-то спор. Сначала до них донеслось восторженное: «Мой ангел! Прекраснейшее из существ! Богиня моего сердца!», затем – бурные, но неразборчивые возражения противной стороны.

Домино, любопытствуя, подошел к спорящим, а затем вернулся к Сесилии.

– Кому бы, вы думали, принадлежали эти кроткие речи? Шейлоку! А в руке его был нож, и он, конечно, собирался вонзить его как можно ближе к сердцу ^[12]. Буянил же не кто иной, как развеселый Ментор ^[13]! Верно, следующий переполох учинят галдящие ученики придурковатого Пифагора, заглушающие своего учителя.

– Признаться, именно всеобщее несоответствие костюмов свойствам персонажей и забавляло меня весь вечер, – заметила Сесилия.

– В таком случае у вас не было недостатка в развлечениях, ведь среди присутствующих, кажется, лишь трое знают, что маскарадный костюм надежно хранит их тайну.

– И кто же эти трое?

– Дон Кихот, Школьный учитель и ваш друг Дьявол.

– Не называйте его моим другом.

– Тогда я назову его своим другом – будь он хоть стократ чернее, я обязан ему тем, что сейчас говорю с вами. И, надо отдать ему должное, он талантливо исполнил свою роль.