В магазин для новобрачных я приехал минут на сорок позже назначенного – уже, честно говоря, немного паникуя. К моему счастью, Стеффи, примеряющая великолепное подвенечное платье с перьями и стразами, была слишком занята, чтобы злиться.
– Придурок не мог не опоздать, – задумчиво пробормотала она, разглядывая себя в зеркале.
А там, друзья мои, было на что посмотреть, поверьте! Я не считаю себя мастером высокого любовного слога, и для того, чтобы во всех подробностях описать Стеффи, мне пришлось залезть в сеть и отыскать там стихотворение следующего содержания:
Бежит ручей ее кудрей
Льняными кольцами на грудь.
А блеск очей во тьме ночей
Пловцам указывал бы путь![9]
Поэт намекает, что некая Молли – очевидно, объект его матримониальных поползновений – пройдя необходимую подготовку, могла бы без труда освещать своим взглядом путь для тех, кому за какими-то чертями понадобилось устроить ночной заплыв в заведомо неприспособленном для этого водоеме. Судя по отзывам на странице автора, нашлось немало людей, которые в подобной откровенности не видят ничего предосудительного; я же склонен думать, что если все, чем Молли может похвастать – это желтоватые нечесаные патлы и лихорадочный блеск глаз, то служба маяком в английском захолустье – далеко не худший вариант ее трудоустройства!
А вот что касается Стеффи, у нее-то как раз было все, чего пожелаешь: и белоснежные струящиеся локоны, и надменные синие глаза, и пухлые алые губы, и сумасшедшая фигура… И, конечно, у нее была грудь! Да не просто грудь, а настоящая бомба с часовым механизмом под одно известное движение:
«В деле „Уволенные Беззащитные Невинные Личные Помощницы Против Сальных Похотливых Начальственных Свиней“, внимательно и скрупулезно рассмотрев фотоматериалы из телефона свидетеля Роберта Марша, суд постановляет: дело прекратить, подсудимых освобо… порядок в зале! …порядок! …пристав, выведите из зала суда представителей прессы …п… пристав! …проклятье! …все на „п“!.. вот того с телефоном оставь! …который все снимает втихаря… Эй ты, с телефоном! Иди сюда! Что „ваша честь“? Сорок лет уже „ваша честь“! Вот сюда наведи! Видишь?! Увеличить хочешь? На, увеличивай!!! Теперь видишь?! Да потому, что он снимал ее в зеркале ванной, из коридора… сбоку!!! …А теперь скажи мне… нет, лучше не ты… эй, очкастая… что там у тебя на плакате? „Горите в аду, кобели!“ …и когда только написать успела… ах, из дома принесла? Предусмотрительная? Так вот и скажи мне, очкастая, раз такая предусмотрительная: ну а как еще эти парни могли удостовериться, что от них не прячут парочку таких вот малышек?! Как?! Ка-а-ак?!»
Сегодня, по прошествии лет, когда мои мемуары только готовятся увидеть свет, я чувствую, что просто обязан сделать следующее заявление: признаю со стыдом, что речь этого несуществующего судьи далеко не всякой моей читательнице покажется безобидной. Попытки представить автора всего лишь невинной жертвой маскулинных заблуждений и вовсе обречены на позорный крах. Но есть один аргумент, который наверняка избавит меня от ярлыка de mauvais mouton[10] и вернет мне по праву заслуженное место в узком кругу нью-йоркского либерального истеблишмента: на самом деле очередное авторское упражнение в объективации нужно было лишь для того, чтобы отразить заоблачную крутизну его сюжетной арки; оно – что-то вроде десятицентовика, который кладут для памятного фото рядом с тушей выброшенной на берег касатки, в финале счастливо спасаемой мосластыми пляжными шалопаями.
К тому же теперь-то вы, надеюсь, получили некоторое представление о том, насколько Стеффи была хороша? И опять-таки, вам, наверное, интересно: как же мне это удалось? Ну хорошо, берите ручку и пишите: я был напористым, но не навязчивым… записали?.. веселым, но не вульгарным… нежным, но не плаксивым… откровенным, но не…
Пфф, дурачки! Вы опять попались! Всю эту околесицу я когда-то вычитал в «Космо» одной моей подружки. На самом же деле секрет прост: Стеффи, привыкшая к тому, что мужчины тряслись, как зайцы, приближаясь к ней на расстояние, с которого становился различим цвет ее машины, быстро сдалась, потому что я действовал, вместо того чтобы тупо таращиться, пыхтеть и пускать слюни!
– Ладно, – сказала Стеффи, смягчившись. – Садись, и молчок!
Я прошел мимо покрытых толстым слоем инея красавиц, помогавших Стеффи примерять платье, и развалился на диване.
Стеффи исчезла, и спустя несколько минут появилась в другом, кружевном, полупрозрачном, соблазнительно облегающем.
– Ты что, заказала два платья? – спросил я.
– Я заказала три платья.
– С ума сошла? Ты разоришь своего отца! И кстати, я даже отсюда вижу соски. Примерочная у них уже есть, но что им мешало завести мастурбационную?
– Это, кажется, ничего…
– Господи, Стефф – ну какая же ты в нем страшная! Можешь даже выиграть конкурс «Уродина месяца»!
Я запел:
– «Оу-оу-е-е-е, это самая страшная невеста месяца-а-а! Она бросает буке-е-ет, и все разбегаюца-а-а!» Кстати, все мои друзья, включая твоего братца, уверены, что я женюсь на тебе из жалости. Глупые идиоты не знают, что есть только одна причина, по которой я делаю это – твоя потрясающая задниц-а-а! И твои деньги. Две причины.
Стеффи, не обращая на меня никакого внимания, медленно поворачивалась, рассматривая себя в зеркале. На ее прекрасном лице появилось мечтательное выражение.
– Ладно, решу позже. А для этого подберите что-нибудь покороче, чтобы не пришлось сильно ушивать, – бросила Стеффи девушкам, пренебрежительно кивнув в мою сторону.
Когда примерно через час мы запихивали многочисленные пакеты в багажник ее «Бентли» (ярко-охристового), она сказала тоном, исключавшим любые возражения:
– Едем к отцу. Соберись!
– Что? Ты забыла, что случилось в последний раз, а? Да у меня, может, шрамы на всю жизнь останутся! Нетушки.
– Все очень просто – будешь кивать и поддакивать: «Да, мистер Марш!» «Конечно, мистер Марш!» …Вообще, когда видишь человека в униформе – любой униформе – на всякий случай лучше помалкивать. Поверь, дорогой: это раз в десять увеличит продолжительность твоей жизни!
– Родная, ты хочешь от меня слишком многого. Он такой серьезный, когда звенит своими медальками. Когда я вижу твоего папашу, единственная возможность не смеяться – это разговаривать, разговаривать…
Но, конечно, мне все равно пришлось согласиться. Эта крошка всегда знала, как получить то, чего она хочет.
Когда мы подъехали к воротам резиденции Маршей, к нам подошел охранник, вооруженный автоматическим оружием. Я вжался в кресло, прикрыв лицо рукой.
– Добрый день, мисс Марш. Этот джентльмен тоже приглашен? – спросил он, окинув меня неприветливым, мягко говоря, взглядом.
– Да, все в порядке, сержант, – ответила Стеффи. – Отец дома?
– Да, мисс, проезжайте.
Мы миновали широкую аллею, обсаженную вековыми дубами, и оказались у крыльца особняка устрашающих размеров. Навстречу нам выбежал Робби.
– Ребята, где вы были? Отец уже два раза спрашивал. Привет, Барби, ты растолстела!
Стеффи молча показала ему изящный средний пальчик, и мы вошли в дом. По пути к кабинету генерала я, собираясь с духом, замедлил шаг и сделал вид, что с интересом рассматриваю галерею портретов, изображавших, в основном, каких-то ужасно сердитых мужчин, одетых в парадные военные мундиры. В этом крыле дома я находился впервые, поэтому Стеффи пояснила:
– Это все мои предки, малыш!
Вообще-то, благодаря гуглу я уже кое-что успел узнать про этих ребят. И пока я не начал вам рассказывать, ну-ка, быстро все подкинулись, шапки долой, правую руку к сердцу, и «внемлите с благоговением» (что бы это ни значило):
Первым Маршем, имя которого сохранила для нас история, был Эздра Марш, один из величайших американских миссионеров начала семнадцатого века. Сей доблестный муж полжизни провел в диких лесах Онтарио, где терпеливо и самоотверженно учил индейцев пользоваться зубными нитями, аспирином и библиями, попеременно пуская в ход Катехизис и томагавк, но внезапно был скальпирован благодарными туземными почитателями его педагогического таланта.
Америка не могла не оценить этот замечательный подвиг подвижничества, и один из его потомков, Артур Марш, получил концессию на доставку из Африки чернокожих переселенцев. Многие из них, услыхав восхитительные истории о прекрасной и загадочной земле обетованной, с удовольствием воспользовались услугами его пароходной компании, чтобы добраться до далеких гостеприимных берегов.
К сожалению, несколько человек скончались по дороге, отравившись недостаточно свежим креветочным коктейлем, а другие почувствовали небольшое недомогание по прибытии. Поэтому Артур, и еще несколько видных представителей Демократической партии разработали программу, впоследствии названную Obama care, с целью оказания необходимой медицинской и психологической помощи этим добрым пилигримам. Для их акклиматизации был придуман комплекс физических упражнений на хлопковых плантациях.
Предположительно, своим названием программа была обязана популярной в то время песне Оh, moon of Alabama, штата, принимавшего активнейшее участие в трудоустройстве дорогих гостей. Но, как все мы помним, республиканцы торпедировали эту нужную и полезную программу, что привело к созданию Конфедерации и объявлению войны.
Руфус Марш, наследник великой семейной традиции, начинавший войну в чине капитана в войсках конфедератов, покрыв свое имя неувядаемой славой благополучно закончил ее генерал-лейтенантом армии федералов, и в награду получил несколько нефтяных скважин в Пенсильвании. После этого, ясное дело, ни один Марш никогда больше не становился сторонником демократов. В качестве ответной любезности наш герой поклялся, что отныне семья Маршей будет приносить на алтарь Свободы по одному агнцу из каждого поколения, и с тех пор всех первенцев мужского пола в семье пеленали в звездно-полосатое знамя и оставляли на ступенях «Вест-Поинта»[11].
Не избежал этой участи и отец Стеффи и Роберта, Бенджамин Марш. Поскольку ни одному его предшественнику со времен его прапрадеда Руфуса Марша так и не удалось закончить карьеру, имея на погонах меньше трех генеральских звезд, его судьба была предрешена еще до его рождения. Дослужившись до чина генерала, если только мне не изменяет память, годам к восьми, он не посрамил честь своей страны: с помощью огня и меча он добился того, что словосочетания «Аллах Акбар!» и «Соединенные Штаты» в некоторых странах вовсе перестали употреблять по отдельности.
Вот почему я не без трепета переступал порог кабинета генерала Марша. Хотя, чего, собственно, мне было опасаться? Старик сам частенько признавался, что любит меня ничуть не меньше, чем своего старшего сына, майора морской пехоты Оливера Марша, в то время продолжавшего дело отца где-то на востоке. И если бы вы узнали меня немного получше, то у вас не осталось бы никаких сомнений, что он никогда, никому и ничего подобного сказать не мог!
О проекте
О подписке
Другие проекты