если спросить время
– ты идёшь?
оно остановится
и будет долго смотреть на часы
в недоумении
думают одной только любви достаточно,
чтобы вырастить такого человека,
идеального ребёнка какого-нибудь,
одарённого или, скажем,
воспитанного.
у кого нет детей
так думают: главное,
любить без конца. не срываться.
а к чему срываться, ребёнок
ещё растёт, тестирует мир,
каждую минуту своей жизни
родителей тестирует.
видит изъян —
интересно.
его тестирует тоже.
как корочку отковыривать с ранки,
заглянуть с изнанки
взрослым под кожу,
какой там
бесконечный
источник любви
фонтанчиком бьёт.
бьёт – значит любит.
фильм начинается с кромешной тишины.
тишина начинается
после кромешного ада рекламы.
когда все выходят из кадра,
остаётся камера.
со стола падают случайные предметы.
в моём собственном доме,
как в фильме,
будет одна
пустая комната
с шершавыми стенами,
мягким ковром,
и окном.
одна комната чтобы смотреть в окно.
ранним утром,
в промежуток между выдуманным и настоящим,
дворники стирают вчера с промёрзшей земли.
иду,
не являя присутствия.
асфальт украшают динамичные завихрения
из ветра и снежного песка
(в обычное время
так не бывает),
каждый встречный озабочен
своим существованием
и на самом деле не встречен.
человек особенно есть
когда его видят,
а по утрам
люди видят только себя
в отражениях,
и никого не существует
пока я
не посмотрю.
сквозь матовое марево
свершающегося сегодня,
прозрачное стекло витрины,
пекарь,
склонившись над будущим хлебом,
молится.
а, нет, он смотрит в экран
телефона:
одна рука замерла над тестом,
вторая водит двумя
пальцами крестит
блик святой интернета.
перед лицом первых хлебов
он приносит клятву
вроде гиппократовой
и тесто растёт,
приподнимается,
коснувшись ладони,
возвращается в прежние формы,
смирно лежит незаметно вздыхая.
кассир обнимает прилавок,
тяжело и нежно
привалившись к нему
плотной грудью,
заглушает писк возмущения кассы.
чтобы убедиться в своём присутствии,
я покупаю хлеб.
пчелиный улей – сельская дискотека
с пацанскими понятиями:
у каждого
хитрое рыльце,
юношеские усы,
в складках одежды
надёжно спрятано жало.
если нежданно
сюда залетят чужаки,
каждым витком танцевальных движений
изображая: есть ещё там,
на цветочной поляне,
чем поживиться.
может, споют, рассыпая
сладкий нектар из карманов на брю(ш)ках,
волосатых натруженных лапок,
их окружат, пропищат,
отпинают нещадно:
мол, не допустим
синдрома распада колоний.
не помню, как познакомились.
на первой встрече подарил шоколадку,
подумала с восторгом:
прямо как в сериалах,
которые бабушка смотрит,
значит и правда так делают.
на второй встрече подарил шоколадку.
подумала: это что, каждый раз так теперь,
что с ними делать.
но потом не дарил.
на третьей встрече ехали в центр
есть пончики. тогда я подумала:
нужно влюбиться! хороший момент
для появления
первого чувства.
пахучие кислые столики
высокие одноногие шаткие,
как афганцы,
мялись нетвёрдо, упирались в пол.
прощаясь с жизнью,
сминаясь во рту,
пончик защищается как насекомое,
исторгает сахарную пыльцу,
делая лицо руки верхнюю одежду,
делая всё вокруг рта
чуть более волшебным и сладким.
оставив тарелкам жирное «О»,
сели в обратный автобус.
на четвертой встрече
у него дома: компьютер.
стенку не трогай. компьютер. комната младшей сестры.
я подумала: в бабушкином сериале
это сюжет для первого секса
а в улицах разбитых фонарей,
в принципе, тоже.
смутилась, но мы
играли в компьютер
с младшей сестрой,
больше не звал.
нельзя трогать никакие сумки, чемоданы, корзины
без разрешения,
оставленные без присмотра.
дед был блаженный и что-то пил
для смирения с этой стихией,
одной ногой над жизнью парил,
с собой носил свёрток,
смеялся: развернёте если начнётся.
но никогда не начиналось
что в твоей сумке
что в твоей сумке
дед мало спал. вдруг среди ночи:
не трогайте свёрток!
рано ещё,
не началось.
вставал по утрам: жизнь – большое плавание.
командовал поднять паруса
и начинал: дыхательная гимнастика,
махи руками, мельница.
когда уснул насовсем,
некому стало хранить его тайну,
мы собрались, развернули
семейное наследие,
всё скрученное раскрутили-расклеили
скотча и кожаной ленты
разрезали узел,
а там —
ничего, только ветер застукал
в оконную раму,
встрепал за головы ивы
и листья слетели с деревьев,
порывистый ветер
нас подхватил и унёс
к потолку и чуть дальше за небо,
а дедушка так и остался
наблюдать из раскрытой земли
как мы летим
две пачки соли, чтобы варить солёный суп,
пыльные антресоли, запас макарон и круп.
старательно подготовленный мир
с мягкими уголками кухонного стола,
тумбочка, о которую бьётся мизинец,
эргономично закруглена.
в общем, сделали всё, что было возможно,
для безопасности:
собак водили в наморднике,
даже маленьких не выпускали
детей после девяти,
коллективно пили кветиапин.
пушистые тапочки в виде коалы,
просто две очень маленькие коалы
с пространством для вмещения ног,
ходят сами собой по пустым квартирам
в чужих туалетах,
заглядываются на фотообои с берёзами,
вспоминая ассоциативной генетической памятью
своих предков в эвкалиптовой роще.
мамин рецепт борща, неразборчивый почерк,
записка «вынеси мусор»
с кривым сердечком,
порезом на рваном боку.
совсем не страшно,
мусор будет свободен, останутся краски,
какое-то количество солнечных дней,
погоды и непогоды. белый волк задерёт голову,
будет выть на луну сам устыдится,
не увидев глубокого смысла.
тревожный новостной фон
прощебечет птичьей стаей
целлофановых пакетов.
каждый день – день открытых дверей.
потому что все двери открыты
волной пыли и ветра.
1
из глубины околоплодных вод
прибыл большой
неспешный плод.
нате,
берегите вот.
из коровы получается телёнок,
из пелёнок достают: ребёнок,
в платье.
скользкий как рыба,
мягкая глыба,
счастья кусок,
наденьте носок.
2
и несут его тогда ладони, руки.
боязно несут, смущённо, нелегко,
долго носят, зачем-то далеко.
льётся,
льётся
молоко-вода
и поют ему и делают желе,
и когда упал жалеть.
3
и когда упал – зачем упал?
и поют и думают: нелеп.
и вода уже, не молоко.
всё понятно
и легко,
легко.
4
растёт человек
как плёнка бензина на луже,
радужный,
сложный,
н – ужный
женщина,
вы вырастили зверя.
он капибара или зверь-барсук.
он теперь сидит за дверью
и своей свободе веря и не веря,
сдерживает сердца стук.
женщина растила пальму, кукурузу
руки грызли зубы существа.
женщины всегда садя́т цветочки, травы,
а когда оказываются дочки,
женщины грустят.
и бесконечно
правы.
последний зуб
побежденного кадмом дракона
нашли в сентябре.
великан
долго тёрся в карманах
оверсайз древнегреческих мантий,
болтался в браслетах на запястьях gen-z,
наконец, оказался в земле
и пророс.
случайный искатель
набрёл в глуши лосиного острова:
волосатый и тощий
поперёк дороги
громоздился гигант.
это потом стало известно
про семена какого-то внутреннего раздора:
на работу не взяли,
не поместился в офисе.
даже на склад не устроиться:
– где мы тебе ботинки такого размера.
на личном фронте того хуже.
принцессы боятся,
соседи не зовут
курить на коммунальной кухне,
потолочная штукатурка плохо смывается с волос.
так и вернулся в лес.
просто лежал,
не шевелясь,
пока не разложился.
тогда его распилили кусками:
бедренная кость, череп,
рёбра решёткой.
какое облегчение.
какой выдающийся
вклад в развитие науки
у неё между ног,
между её ладоней,
распускаются лилии.
белые цветы с длинным крепким стеблем,
самые стойкие.
когда приходит смерть,
она забирает женщин и детей,
портит хлеб. но лилии
стоят как стояли,
время
так густо закручено у цветоложа,
остаётся сжать его крепче
и вечность слизывать с пальцев.
тогда пакет зашипел
и обернулся змеем,
воздушным змеем.
набрал в щёки воздух,
раздувая бока, полетел.
сколько потом
в разных концах города
прилетало с неба со звоном
рыбных консерв,
с глухим стуком хлопало яблок.
рассказывали,
как в дом номер 6 по улице гоголя,
оросив перекрёсток красным и липким,
врезался арбуз.
его чёрные кости
пальцами лезли в волосы ближних,
застревали на ранах семейных портретов,
липли к простыням и пяткам.
мы сидели в квартирах,
дрожа обнимали взъерошенных кошек,
никто не знал, когда это закончится.
бабушка говорила,
один раз в детстве
увидела его из окна,
он махал ручками и дико, безумно улыбался.
из раззявленной пасти,
отчётливо как бегущая строка,
пронеслась алая надпись
$$«Спасибо за покупку!»
Хочу услышать себя.
(Марина, 39 лет)
Никто. Никто, кроме меня, не разберётся с ними.
Личности: Скряга, Истеричка, Трус и Надзиратель. Они живут во мне. Заставляют сердце ускоряться, дыхание останавливаться, кровь подниматься к лицу, а эмоции выплёскиваться на близких.
Вот уже восемь лет, с момента рождения Тёмы, а через год и Анюты, подчиняюсь этим личностям. Точнее, мне стало некогда заниматься своими желаниями – появились более важные дела. Дела мирового масштаба! Муж, дети-погодки и квартира, уж раз я осела в декрете. Всех надо было накормить, за всеми постирать, квартиру почистить, с малышами погулять. Плюс график погодок, а мне надо было, чтобы всё чётко по графику. Чтобы…
О проекте
О подписке
Другие проекты