На белых обоях лучше видно кино про осень.
Титров не будет, даже когда последний лист улетит из кадра,
даже когда фонари погаснут и наступит утро —
свет станет ярче, розовее, словно твоя новая пудра.
И тогда ты можешь перестать быть зрителем,
откинуть одеяло и станцевать.
На белых обоях солнце покажет кино про тебя.
Твои руки ветвями качнутся в такт ветра
и увлекут за собою плечи, талию, ноги…
Ветви в зрительном зале станут рукоплескать.
Только не надо пальцами разных зверей парадировать.
Оставь театр теней для детского смеха.
Просто танцуй…
Не стану тебя жалеть,
когда захочешь отважно проверить
непрочность ступеней к спрятанной двери
и разобьёшь до ручьёв коленки.
Не стану тебя жалеть,
когда, распесочив игриво время,
важное в бездну гулко уронишь
и будешь долго чихать от пыли.
Не стану тебя жалеть,
когда, уверовав в ложь или правду,
горячую, пышную драку затеешь
с прогорклой победой крупинчато-чёрствой.
Не стану тебя жалеть никогда.
Буду тебя любить.
Крик мой оповестил мать мою,
что добрался дух благополучно до тела.
Крик мой оповестил отца моего,
что способен теперь след я оставить.
И освоившись в новом жилище телесном,
Пожелал я безименщиком оставаться.
Неудобно забывшим имена свои стало,
спеленали меня, именовали меня.
Подрасту и обуют в колодки с подошвой,
и покажут какие следы оставлять мне,
и верёвкой привяжут за щиколотку,
чтоб не вздумал я голою пяткой
за порогом следы понаделывать.
И наденут пестерь мне на плечи,
чтобы крылья не выросли часом
из лопаток моих угловатых.
И вскричал,
что ворвался сюда я и вырвался
из всемягкого недра уютного,
чтобы выполнить то, что возложено.
И вскричал,
что тряпичные бледности,
не тягучие, хлопко-бумажные
обмотавшие тело, мешаются,
не дают разбежаться, как велено.
Размахнулся, да ленту атласную
сдёрнул крепкую, пятки нехожие
растопырил и криком просоленым
крикнул Имя моё настоящее,
то, что в книгу небесную спрятано.
Но отец мой суровый тихонечко
губ коснулся своим указательным,
и качнул вправо-влево: не надо, мол.
И запомнил я жест этот крестиком,
и забыл про небесное вовсе я.
И зажил я под новым под именем.
В пятках чувствуя силу могучую,
и в лопатках порой ощущаючи,
что расправить мне крылия хочется.
Над небом голубым
Есть город золотой
(Анри Волохонский)
Под пылью городской
не видно синих глаз,
прозрачный голос спрятался
под панцирь жёстких фраз.
А в золоте волос
от Тиффани цветы,
и бредишь ночью краткою
о том, что купишь ты.
Но как желанья главные достать:
вернуть свой детский беззаботный смех,
руки без морщинок нежной мамы
и велосипед, ещё не смазанный.
И целый день твоё
подсвечено лицо:
стучишь, как дождь по улице,
ты Слово за словцом.
И любишь не любя,
бежишь, не чуя ног…
И кажется порой тебе,
что это лишь пролог,
И скоро рай земной ты обретёшь,
и выйдешь к морю полному тепла
или побежишь пшеничным полем
с тем, чей светел взор неиссякаемый.
Трещат цикады
Подсвистывает пеночка
В наушниках рок
Ветер в реке
Отражение режет
Достаю масло
Сугробы свежи
Машина моя в каком?
Маффин кусаю
Капли дождя
С моста бросаются
в поток машин
Под пузом моста
Топочет электричка
На шпалах жучок
Мне приснилось,
я маленькая.
У маминой мамы в огромном доме
сижу перед шкафом.
Тугую тяжёлую дверь открываю,
а там мои вещи.
Смотрю я на бабушку, вверх:
– А где же твои теперь будут?
– Теперь мне не надо так много,
моим места хватит и с краю,
на верхней.
Проснулась.
А бабушки нет тридцать пять…
Какой там! Почти уже сорок…
Смотрю высоко-высоко…
Где брошка твоя?..
Не приснилось.
Я маленькая.
А.Н.
Давайте честно,
ведь у жизни нет правил.
И Богу всё равно какие у тебя планы.
Утром проблемы, в обед смерть, вечером праздник…
Не нам крошить ингредиенты в салатник.
Разделись на двое.
Скорби со скорбящими.
Нет середины —
улыбайся с празднующими.
Нутро разорвано.
Пустота светлячками
в новом дне мечется
между адом и раем.
Ребра грудной клетки
невидимого динозавра
в небе почти смыкаются,
почти утыкаются в солнце.
В отсутствии ящерной плоти,
железно чадящим вирусом,
грею чернёной резиной
асфальтовый позвоночник.
Останки. Скелет белёсый.
Застыли панцирь да кости…
Как пересмешники времени,
не в такт поворотники тикают.
А может, невидимый глазу,
дышит зверюга огромный?
Икнув, переварит в брюхе,
кислым дождём запивая.
Стою пролетающим летом
в пробке на южной рокаде,
в жарких лучах Светила,
в клетке грудной динозавра.
Ходят на солнце
Все усталые Лошади
След в след тёмные пятна
Знаешь, почему в городе мало звёзд?
В городе совсем нет травы.
А полевые травы – это антенны.
Антенны,
принимающие волны миров внеземных,
Галактик в ста-тысячах световых.
Ветер дует – создаёт помехи,
пух кипрея волной летит,
Так выглядит инфразвук…
Ну что, ты! Это не для смеха!
Отрывается лепесток зверобоя, спиреи…
Мышиный горошек рассыпал грозди обид —
Шуршат. Надо было плотнее
выбирать антенну:
чертополоховую, например.
Она дороже, зато надёжнее,
Мало теряет звука.
И реже срывают эту дверь с петель.
Но и ему не скрыться от бабочек.
Бабочки раззадорятся, летают,
щекочут цветочные недра, подставляя
распахнутые батареи солнцу в лицо.
И разбрызгивается
конфиденциальная информация
личных переговоров нашего
и чужих миров…
она светится ночью,
ты удивляешься,
что много в поле по ночам
светлячков…
а кто-то ходит,
собирает её для своих стихов…
А сообщения с помехами,
поступают в подземные вены
текут в океаны – это сообщения китам
от их любимых
из других миров:
– Как у тебя дела?
– Что делала сегодня?
– Погода хорошая?
– У нас уже становится горячо…
– Пообщаться бы офлайн! Когда встретимся?
– Давай, океан твой вместе переплывём…
Друг друга перебивают киты из разных галактик:
Девушка, соедините!
А девушка не всесильна
она не господь Бог.
И говорит она:
«Да вы просто ближе друг к другу подойдите,
звёздами встретитесь,
посмотрите друг другу в солнечный ободок.
Может удастся перепрыгнуть атмосферные кольца,
не застрять в сетях распущенных облаков.
Ну, что же вы такие трусишки.
Похудеть сначала хотите?
Какие глупости!
Так ещё 300 лет пройдёт…»
А за 300 лет совсем всю траву выкосят,
разберут на букеты все антенны,
вены шунтируют – пластиком нарастят,
и океаны оденут в гранит.
Придётся тогда
либо не встретиться,
либо прыгать вслепую, без связи,
как во времена
дотравинистые…
наугад.
Луна взвоет навзрыд: она так стара,
помнит, когда посылали метеориты…
Да… Такие вот были письма,
такие вот времена…
И прольёт свет её в океан.
И поможет он
без технической связи
найти путь друг к другу,
лично все рассказать.
И мы с тобой выбежим
на мощёную площадь,
туда, где раньше было поле,
и увидим, что опять
маленькие антенки
пробиваются, чтобы наступила благодать,
сквозь полимерные модификаторы и щебень,
сквозь связующий битумный компонент…
И увидим,
как над нами светит второе солнце.
Это к своей подруге по переписке
прилетел, чтобы не расставаться,
далёкий кит.
А пока давай полежим на земле,
послушаем,
как плотно сшивает
каждая травинка
наш мир
со звёздами,
как много болтают киты…
Хорошо, что у нас есть киты.
На перекрёсток трёх дорог в полях
выходит вечером частенько тень ромашки.
Она меня завидит, лепестками машет…
Бывает, мурашей уронит второпях.
Мы с тенью шепчемся о солнечных ветрах,
О длинах трав, жужжанье тонких ароматов,
О лепестках, что леденцы луны припрятав,
Подарят утру… Тают кругляши в лучах.
По осени как расставание принять?
Я в город, да и ей сбежать пора до лета…
И снова в будущем году другие где-то…
На том же месте встретимся опять.
когда все чинары взберутся осьминогами
на макушки гор,
и последний холодный локон воды
опадёт в долину,
когда вдали утихнет шелест листьев лиан,
устремлённых в небо,
и насмешливое эхо спрячет ветер в глубокие
карманы пещер,
когда глыбы освободятся от тяжёлой
зелени мхов,
и деревья отторгнут всех мельтешащих
короедов,
немощный Старец
присядет в долгожданном спокойствии,
тихом, как солнечный свет без теней,
поднимет закрытые глаза к небу
и станет ждать
кружение
первой
снежинки.
Не гашу всю ночь
Свет на старой веранде
Светлячок в траве
Вода отражает
Засохшее дерево
Рыба нашла тень
Убегающая с высоких гор вода
в моём теле хранит постоянство.
Танцующая на вершине сосна
в моём теле хранит шуршание ароматной хвои.
Запорхнувшая в крону берёзы стая звонких московок
в моём теле хранит тишину.
Я – наборный ящик для литер.
Мой лучший рассказ
На обратной стороне луны
Напечатан
Говорят,
при глобальном потеплении резко похолодает.
Всё живое замёрзнет.
А лягушкам не страшно.
У них
средство индивидуальной защиты.
Они размораживаются и живут дальше:
едят размороженных комаров,
поют размороженными голосами
размороженные песни,
прыгают по размороженной земле.
Аристотель считал, лягушки рождаются из грязи.
Но грязи не будет.
И глины не будет.
Глина, грязь, лягушки, человек… —
будут погребены под снегами…
А человек слеплен из глины.
А лягушкам не страшно.
Лягушки не боятся холода.
А я прячусь от холода.
Даже этой тёплой зимой мои ноги холодные.
Если резко похолодает,
я лягу, шкуркой накроюсь
и мне будет не страшно.
Но потом всё равно замёрзну.
Насовсем.
Как кленовый лист на крыльце.
Когда-то он был плоским.
Звездой растопыривал угловатые пальцы…
А потом испугался холода,
улёгся в позу эмбриона
и замёрз.
А Земля раньше тоже была плоской,
а потом
свернулась в шар
и уже никогда не станет прежней.
И лист не станет прежним.
А лягушкам не страшно.
Снег никак не уляжется – опять растаял.
И глина около крыльца размякла.
Превратилась в бесформенную грязь.
Ещё немного потеплеет и из неё выйдет
Царевна.
Главное, чтобы глобально не потеплело…
О проекте
О подписке
Другие проекты