– Куда же вы встали! Идите быстро в постель, врач строго-настрого запретил Вам вставать!– Закричала Ольга, подбежав к дяде.

– Погоди ты, дочка-с. Сказать мне надо кое-что… напоследок,– уверенно и нежно говорил тот, ступая в сторону гостиной. Сильная Афина не смогла сдержать слёз и маленькими шажочками устремилась вслед за одеялом.

Все изумились при появлении Бориса. Альберт встал с кресла, но Оля жестом усадила того обратно. Больной сначала присел на диван, а через минуту прилёг.

– Оставьте меня с Альбертом наедине, пожалуйста,– попросил Борис, поцеловав ручку Оли.

Все женщины покинули комнату, оставив мужчин одних.

– Дорогой мой,– начал дядя,– улыбнись (Альберт Фёдорович улыбается). Вот. Славную жизнь я прожил.

– Дядя Борь, Вы чего такое говорите?

– А то и говорю-с. Кхм… Близок мой конец, как бы ты не старался; люди всё равно рано или поздно умирают, а сейчас просто пришёл мой черёд. Хах! И я спокоен. Всю свою жизнь боялся этого момента, но почему-то именно сегодня всё наоборот – вот ведь какая ирония. Бременил, бременил себя, а теперь, ать, жалею. Но я счастлив. Ты подарил мне вторую жизнь, когда твой отец пришёл ко мне 29 лет назад и я увидел тебя, маленькое дитя, закутанное в это одеяльце. Нынче вона ты какой! Сильный, здоровый, имеешь семью, крышу над головой. Скоро родится дитя. У меня не было всего этого: ни жены, ни детей, ни родителей, ни даже дома-с. А потом появился в моей никчёмной жизни ты. Сначала я испугался и не понимал, что мне делать, если будучи одним едва сводил концы с концами после дара батюшки Александра Николаевича… Кхм… Но, как видишь-сь, всё образумилось. Я нашёл работу, вскоре и дом, а ты всё рос и рос. Вот, как помню, устраивал тебя в гимназию и мечтал, что ты получишь образование и, возможно, меня потом обучишь чутка. Кто-то спросил: "Вы кем мальчику приходитесь?"– а, вместо меня, сказал ты громко: "Папа!".– У дяди Бори потекла по щеке скупая слеза, словно та, которую видел Игнат Эдуардович на стекле.– Хоть и знаешь, что я тебе не отец, но ты для меня – сын.

– Дядя Борь, я… я…– не смог сказать Альберт, было слишком тяжело.

– На, возьми.

– Что это? Розочка?

– Верно. Это розочка, которую ты мне подарил тогда, в день нашей первой встречи: я увидел тянувшуюся ко мне ручку младенца, в которой была она,– дядя Боря выдержал небольшую паузу.– Не родни меня с собой, ведь ты – другой. Не строй свою жизнь по образцу кого-то, ибо эта тропа уже проложена. Найди свой путь, которому будут следовать другие. Все мы в той или иной мере равны и одинаковы, поэтому не стоит забывать про себя, а главное о тех, кому ты действительно дорог-с за свой характер и душу-с… Зови всех!– Альберт повиновался и открыл двери. В комнату вошли Оля и Мариша.

Но вместо слов Бориса Беримировича в комнате раздался женский плач…

***

Что за розочка была описана в рассказе? Неужто та самая? Игнат положил свою ладонь на карман и продолжил слушать Витыча, сидевшего с каменным лицом.

***

На улице жарил июль. Город жил. Все лавки распахнули перед посетителями двери, которые заманивали различными безделушками и пряниками. По дорогам ходили омнибусы, в которых сидели толпы людей, ехавших на работу или по своим делам. На ветвях деревьев пели птички, а в каналах крякали уточки. Небо было кристально-синим без единого облачка. Детишки играли во дворах, пачкая недавно выстиранные мамами одёжки, а кто-то раздавал свежий выпуск газеты, подзывая к себе громкими цитатами. Люди на это клевали и подходили к мальчонке, чтобы купить листовку. По градской площади гуляли те, кто сегодня был не занят, в основном это были бабуси, кормившие голубей засохшим хлебом. Проезжая мимо мастерских, можно было услышать соответствующий делу звук: плотник – стук молотка, ткач – треск ткацкой машины, кузнец – скрип столярного круга. Местные рестораны и кабаки к лету выставили свои столы наружу, за которыми уже вовсю сидели гости.

Перед одним из таких заведений вышел Альберт Фёдорович из омнибуса. У него была назначена встреча с одним серьёзным человеком. Место встречи давно знакомо прокурору по многим причинам. Все здесь знали нашего героя. Альберт при себе имел целый портфель важных бумаг, на чьих должна стоять печать того: уж очень серьёзного человека. Перед входом в питейное заведение у него заиграла улыбка, которую он не мог скрыть.

Служанка отвела его к нужному стоику, где, точно вовремя, сидел Прокофий Сергеевич, толстяк с заострёнными маленькими усиками. Одет тот был в синий сюртук. Толстяк встал со своего места и пожал Альберту руку, да так крепко, что прокурор, клянусь, услышал хруст. На столе уже пенились кружки, наполненные самым свежим квасом. Ольге раньше приходилось ежедневно приобретать в местной лавке сие пойло, пока она не научилась его делать сама: такой Альберт был любитель, поэтому настроение у него поднялось ещё больше. Это уловка, подстроенная специально Прокофием для него, или случайность?

– Ну-с, доброго вам утра,– забасил мужик, отпив большой глоток из деревянной кружки.

– Взаимно, Прокофий Сергеевич.

– Альберт Борисович! Сколько лет, сколько зим? Вижу, что похорошел с нашей последней встречи,– хоть на первый взгляд вам и показалось, что человек был добрым и в хороших отношениях с прокурором, но они друг друга ненавидели.

Да-да, именно так! Их соперничество длилось ещё с давних пор. Каждый из них хотел стоять выше другого, и из-за этого у многих, им приближённых, постоянно случались различные взбучки за ошибки, далеко ими не совершённые. Однако однажды произошёл последний случай, обративший чашу весов в сторону одного из противоборствующих на долгое время: виновницей сих событий была Оля, за которой с полгода как ухаживал Прокофий, будучи тогда ещё спортивным молодым человеком. В отношениях ему всё не везло да не везло. Для него Афина казалась неприступной крепостью, пока та не пригласила мученика сама на свидание. Разумеется, по меркам того времени, это было неправильно, но Прокофий старался закрыть на сие глаза, отвечая на вопросы подробностей тем, что именно он пригласил Ольгу, а не наоборот… В общем пришли они в тот самый кабак, в котором сейчас сидят наши герои, сели за тот же столик, заказали всевозможных кушаний, и вечер проходил прекрасно. Они были довольны, покуда не объявился аспид. Прокофий старался не обращать на него никакого внимания, увлекая Афину своими рассказами и вопросами обо всём. И это работало – ему получилось соорудить невидимую стену между Альбертом и ними. Пришло время танца, а Олин кавалер, как по несчастью, отошёл в уборную. Она сидела одна и скучала, боясь, что песня закончится, когда Прокофий вернётся. Однако тут приходит он: рослый, красивый, юный, прокурор, который весь из себя словно бы Принц Уэльский, и говорит, да так нежно, что ни слово, то услада для ушей. Оля, опьянённая его речами, поддалась и пустилась в пляс… А Прокофий стоял в дверях и наблюдал за парой, не выдавая себя. И вот тогда Альберт нанёс, казалось, последний удар по врагу, но всё не так просто.

– Чего нельзя сказать о тебе,– подстрекнул прокурор толстяка, от чего тот сильно сморжопился.

– Вы только на него поглядите – со смеху падаю!– саркастично засмеялся тот.

– Будет тебе, я не за войной, а за печатью, друг.

– Вона как! Друг, значится! Засмущал, так засмущал ты меня, друг-кобель,– сделал Прокофий такую ухмылку, по которой у Альберта чесался кулак, чтобы хорошенько врезать, но не мог из-за недавнего рукопожатия.– Давай сюда свои бумажки.

– Секунду…

– Да тебе и меньше секунды нужно, чтобы чужую женщину увести,– не успокаивался всё никак толстяк.

– Сюда и сюда нужна печать,– сдерживал себя Альберт.

Печати были поставлены, оставались лишь подписи, и дом с золотыми полями ржи был бы их, но в игру вступил нежданный гость.

– А! Доброе утро Вам, Альберт Фёдорович, а я сразу и не признал вас,– подошёл к столику хозяин заведения.

– И Вам!– поприветствовал того прокурор, оторвавшись от документов.– Можно ещё по кружечке ржаного и хлеба мною любимого?

– Исполним-с, а Вам?– обратился бородач к явно удивлённому Прокофию.

– Нет, ничего,– ответил он, правда остановил хозяина кабака,– Погодите, можно Вас?

– Да, чего изволите-с?

– А почему вы обратились к нему, как к Альберту Фёдоровичу, а не к Альберту Борисовичу?

Альберт чуть было набросился на Прокофия, однако его кто-то удерживал за плечи.

– Дык, все знают, что он имеет два имени: одно – на Фёдорович, а другое – на Борисович. Он сам нам однажды рассказывал в мельчайших подробностях сущность его двойного отчества.

– Интересно, интересно, а можно поподробнее?

Прокурору некто заткнул рот тряпкой.

– Он как-то к нам пришёл, выпил лишнего и начал рассказывать истории про Цезаря, Колумба, а потом, выпив ещё больше, повествовал тайны своей жизни. Про имя же – одна из них,– на сих бородач словно бы испарился в воздухе.

– Вот так новость! А я уж думал, что придётся тебя избить, а тут вот сам себя ты буквально в гроб загнал. Альберт Фёдорович Косец… Значит твой отец – Фёдор Андреевич Косец. Уж чего-чего, а этого я никак не ожидал. Столько лет думал, что вы с ним связаны, однако не было доказательств. Я даже выбрал направление, занимающееся этими тайными делами. Тебе же сейчас 29 лет, а через год, точнее в мае, будет "Альтернатива". Откройте ему рот, пусть скажет.

– Сволочь же ты галимая! Пусть тебя Господь покарает!

– Ну-ну, не надо так.– Мягко говорил Прокофий Сергеевич.– Я просто защищаю свой город от таких, как ты. Закройте пасть!

– Стой! Пожалуйста! Дай подпись поставить! Прошу! Пусть моя семья будет там жить, пусть они будут там! Сделай хоть что-то хорошее, сделай это ради Оли!– Прокофий задумался. Может, и вправду прекратить ту ненужную им войну, ведь прошлое уже не изменить, и как бы он не старался, Олю ему всё равно не вернуть.

– Ставь!– резко крикнул Прокофий Сергеевич.

– Благодарю, друг,– теперь Альберт говорил от чистого сердца.

Прокурор поставил подпись и отдал документы Прокофию, который впервые в жизни истинно улыбнулся своему давнему врагу.

– Я передам!– сказал ласково толстяк, достав огниво.– Передам, что ты под арестом!– за мгновение все надежды и труды Альберта буквально сгорели.

Толстяк вышел из питейного заведения. Прокурор был настолько зол и жаждал мщения, что обрёл неистовую силу и вырвался из державших рук, побежав в сторону, куда пошёл Прокофий. Он бежал на него с такой неистовой яростью и жаром, что, завидев такое, толстяк испугался, рванув к набережной, но расстояние между ними всё сокращалось, и, растерявшись, Прокофий сиганул в реку.

Альберт упёрся в гранит, вцепившись в него, да так, что, казалось, с лёгкостью мог бы его вырвать с корнем. Люди разбежались оттуда, почуяв угрозу со стороны озверевшего прокурора. Тот стоял и смотрел на медленно тонущую фигуру, молящую о помощи, которую Альберт мог и спасти, но зачем ему это? Обманутый и подставленный… Ему хотелось уничтожить Прокофия, увидеть, как его враг падёт. Он думал, взвешивал все за и против: с одной стороны его мысли и желания мечтали о мести, а с другой – тело противилось этому, будто желало спасения ирода. Альберт потерял над собой контроль, так как отныне им управляли две противоборствующие силы, точно он и Прокофий.

Прокурор старался собрать волю в кулак, и это удалось, но только над внутренним собой, а внешний уже бултыхался в леденящей воде. "И как эта собака не умеет плавать?– спрашивал себя Альберт Фёдорович-Борисович.– Спортивный ж был, хвастался этакий скот. И почему так, зараза, холодно в июле?". Между ними оставалось всего-то чуть-чуть: протяни руку. Конечно, Прокофий был примерно вдвое тяжелее самого прокурора, и он об этом знал и понимал, что не сможет вытащить эту тушу. Но перед спасением Альберт смог себе подчинить только мозг, а не тело! Течение было сильным, и Прокофия потихонечку уносило.

Однако Альберт настиг его, подхватил и начал толкать того ближе и ближе к земле. Тем временем, пока два врага боролись за жизнь, утопая в ледяных водах, прохожие, будто заговорённые, не замечали их, словно бы реки у них под носом и вовсе не существовало. До следующего моста оставалось всего ничего: вот бы упереться в него, дабы не продолжать своё путешествие.

План сработал. Они без значительных ран и повреждений впечатались в каменную основу, правда толстяк был слишком измотан попытками держать себя на плаву и не мог сделать ни малейшего телодвижения. Камни со временем уже не были теми твёрдыми глыбами, которым не страшна ни одна волна, теперь это были потрескавшиеся и стёршиеся в некоторых местах остатки их былой славы, но сейчас это как раз кстати – можно зацепиться и карабкаться вдоль моста. Альберт отдышался после бодрого заплыва, а ледяная водица вернула тело под контроль прокурора. Он снова стал единым целым физически и духовно. Левой рукой придерживал еле дышавшего толстяка, который не подавал больше никаких признаков жизни, кроме то поднимающегося, то сдувающегося живота. Альберт попытался привести того в чувство, ведь если тот не сможет уцепиться за мост, то они оба не выберутся. Прокофия почему-то не хотелось просто кинуть в воду на корм рыбам – жаба внутри душит.

– Эй! Ау! Кто-нибудь! На мосту! На мосту! Помогите! Спасите нас!– Нет ответа.– Вы там все оглохли, что ли?! Тут люди тонут, а вы ржёте, словно кони! Господь вас покарает! Остолопы, спасите хоть этого, такого же!– но, несмотря на все усилия докричаться до людей сверху, не было и намёка на выручку…

Пока Альберт кричал, то заметил, что держится за камни обеими руками. Пробежала дрожь уже не от воды, а от незнания того, что же он всё-таки натворил. Медленно, словно боясь правды, он поворачивал голову в сторону, где был толстяк, а может и никогда и не было…

Мокрый след на мосту.

«Неужто утонул? Вот так, собака, сгинул?»– спрашивал вслух Альберт, перебирая руками и двигаясь к берегу. Добравшись до земли, прокурор упал без сил на зелёную травку, растущую вдоль реки. Тут случилось то, чего никто никак не ожидал, то, что, казалось, не случится никогда и вовсе – Альберт проронил слезу. Было ли этом вызвано потерей давнего врага, который на самом деле был куда ближе, чем он думал, или потому, что не свершилась его мечта об имении собственного дома с золотой рожью и мельницей – этого мы не знаем.

***

Для всех время на кухне остановилось: солнце застыло на небе и светит только в одном направлении, не покидая своего места; чайник, поставленный Бог знает в каком столетии, всё никак не закипал; ложка, выскочившая из рук Игната, так и не достигла пола – исчезла где-то на полпути. Даже друзья застыли, будто сосульки, свисающие с крыши. В воздухе изредка слышалось чьё-то дыхание, которое давало понять, что жизнь всё ещё идёт. Наконец чайник закипел, а с ним проснулись и остальные. Чуриков пошёл за свежей порцией чая, а Витыч остался наедине с Игнатом. Эдуардович боялся проронить первым слово, поэтому он старался не смотреть на Виталия, а куда-то в сторону.

Но и тут не без изъянов – в углу всё в той же позе стояла та самая фигура незнакомца, вертевшего у себя в руках какую-то штуку. Что ему нужно от него? Замышляет ли чего? Стоит его опасаться или нет? Тогда Игнат повернул голову в сторону окна гостиной, перед которым профессор вчера закемарил. Вспомнилось всё: дождь, равномерно проливающий свои слёзы на стекле; огонь в камине, вычерчивающий своими языками различные театральные образы; тёплое одеяльце, нежно убаюкивающее любого, кто укрылся под ним: ясно, почему Игнат уснул. Только он не вспомнил вой, от которого застывает кровь в жилах – сейчас ему это было не нужно. Посмотрев на часы, профессор изумился тому, что они показывали всего полдень, а точнее без пятнадцати с секундным хвостиком, значит у него ещё часа четыре в запасе.

Через минутку вошёл в комнату Чуриков, держа перед собой большой золотой самовар, не похожий ни на один из тех, которых удалось повидать профессору, а тот знал о них много, так как его бабка была страсть какой любительницей самоваров; но наша история не о том. Посмотрев на своего товарища, Эдуардович смекнул, что тому тяжело нести всё и подошёл к нему, дабы помочь, хотя гинеколог прошёл мимо крутящегося вокруг него Игната. Бухгалтер отодвинул опустевшую тарелку, на которой недавно ещё поднимали над собой пар и отливали золотом блины. После он попросил профессора сходить за конфетами и печеньем для чая. Вот и снова друзья сидели друг напротив друга за деревянным столом. Каждый налил себе по кружечке и взял по конфете. Охотники ждали, покамест Витыч продолжит свою историю, но он всё никак не начинал, а просто сидел и смотрел на самовар. Друзья обменялись недоумевающими взглядами. Так продлилось ещё несколько минут, как вдруг тишину пронзили такие слова: «Одна маленькая вещь, но с историей сравнимой с мировой".

***

Если бы меня спросили, что я увидел, то отвечу – ветер, оставляющий за собой бесконечно тянущийся мокрый след на земле. Тот, кто спрашивал, будет вынужден считать это истиной, потому что именно так предстал перед людьми полураздетый Альберт, который нёсся на всех парах домой, чтобы в последний, возможно, раз увидеть свою жену, будущего ребёнка и даже заботящуюся о его семье Маришу. Казалось, что такому человеку не ведом страх, но он вопреки предположениям боялся, был напуган грядущими на него плетьми. Спешил. Бежал, что есть мочи, и чувствовал – не успевает.

Не было времени ждать омнибус или пролётку. Всю его голову заполняло лишь одно слово – дверь. Конечно, стало интересно: почему именно это слово, а не какое-нибудь другое, например имя жены: всё очень даже просто и поверхностно, без какого либо скрытого смысла; расклад был таков – либо дверь открыта, так как в доме кто-нибудь есть, либо дверь заперта, о чём он не хотел думать и предполагать, но мысль об этом как пуля: не знаешь откуда, зато знаешь куда. А ведь и вправду, даже если брать жизнь, то тут будет та же картина: с утра у тебя может быть хорошее настроение, которое, кажется, ничто не сможет испортить, а час–два – секир-башка! Вот что отличает фантазии от реальности – пуля, под которой может подразумеваться любая случайность – и далеко не исключено, что ты окажешься её следующей целью.

У Альберта день должен был быть одним из лучших, ибо сама природа и обстоятельства сопутствовали тому: ясная тёплая погода, получение собственного участка, любимый кабак – однако…