Точнее было бы — лавировать. Но кому это объяснишь.

Он вернулся к буклету.

Работа заняла остаток утра. Третий блок наконец выстроился: гарантия звучала как гарантия, реклама — как реклама, и они больше не толкались локтями. Артём перечитал всё целиком, расставил последние пометки, пронумеровал листы и сложил в папку.

Без десяти двенадцать он понёс папку Галине Петровне.

— Готово.

Она взяла. Полистала. Остановилась на третьем блоке, прочитала молча.

— Лучше, — сказала она.

Для Галины Петровны «лучше» было высшей формой похвалы. Следующая ступень — «годится». Выше не поднимался никто.

— Спасибо, Левин. После обеда каталог — в печать. Проверьте ещё раз страницу двадцать три.

— Экокожа.

— Вы запомнили.

— У меня профессиональная травма от этого слова.

Уголки её губ чуть дёрнулись, обозначая что-то вроде улыбки.

Артём вышел из кабинета и пошёл по коридору к корректорской.

Было 11:52.

Обычная пятница.

Буклет сдан. Каталог — после обеда. Через несколько часов можно будет выдохнуть. Вечером — купить лекарства для бабушки, позвонить Лене, написать отчёт в дневник, может быть, сделать ход на доске.

Обычная пятница.

Он шёл по коридору. Надо ещё записать своё утро в блокнот. Но это потом, после обеда.

Справа — кабинет Галины Петровны. Слева — дверь в комнату с принтером. Впереди — коридор, стена, кулер, коробки с бумагой, из которых одна была подписана маркером «НЕ ТРОГАТЬ!!!», и именно поэтому стояла криво, явно тронутая.

Артём сделал ещё два шага.

И услышал звон.

Тихий.

Тонкий.

Далёкий — будто где-то за стенами, за дождём, за краем города тронули маленькие стеклянные колокольчики.

Мизинец правой руки дёрнулся.

Раз.

Артём остановился.

Ноги встали сами, будто наткнулись на невидимый порог. Руки опустились вдоль тела. Лицо не изменилось. Он научился этому давно — не менять лицо.

Коридор был пуст.

Хорошо.

Он повернулся к стене и прислонился плечом, будто просто остановился передохнуть. Левая рука легла на кулер. Правая — в карман, к телефону. Пальцы сжали корпус.

Звон стал выше.

Мизинец дёрнулся второй раз.

Мир вокруг не изменился. Не вздрогнул. Не потемнел. Всё было на месте — стены, коридор, свет, гул принтера за дверью. Просто между одной секундой и следующей появилась щель. Узкая, как трещина в стекле. Невидимая. Но он её чувствовал всем телом.

Третья секунда.

Четвёртая.

Он закрыл глаза.

Внутри что-то сместилось — не резко, не больно. Будто кто-то вынул одну тонкую пластину из стопки, а на её место вставил другую. Почти такую же.

Почти.

Артём открыл глаза.

Коридор.

Тот же коридор. Те же стены. Тот же свет. Гул принтера. Запах бумаги.

Но стоял он теперь у дверей корректорской.

Правая рука достала из кармана телефон.

Экран вспыхнул.

Серый фон. Белая закрывающая скобка.

Скобка.

Артём убрал телефон. Медленно, чтобы движение выглядело обычным. Провёл рукой по волосам, коснулся пальцами виска — выше, за ухом.

Тонкий рубец.

Есть.

Выдохнул.

Коридор был по-прежнему пуст. Он прислушался: за дверью Галины Петровны — тишина. Значит, здесь он к ней ещё не заходил. Или уже вышел. Нужно уточнить.

Артём достал телефон снова, открыл заметки.

Последняя запись — сегодняшняя, в 9:14:

«Пятница. Пришёл на работу. Буклет — третий блок, дочищаю. Каталог после обеда. ГП в обычном режиме. Женька верстает обложку. Стикер на кружке Женьки — новый (раньше не видел, или не помню, неважно). Всё по канве».

Три строчки. Ничего нового. Ни предупреждений, ни пометок «внимание». Просто рабочий день.

Артём закрыл заметки.

Значит, здесь, в Мире-Скобке, всё шло так же. Буклет. Третий блок. Каталог. Обложка.

Он прошёл в корректорскую, сел за стол.

Стол был тот же. Всё на столе — тоже. Вот только красная ручка лежала не справа, как он привык, а слева. Манера Поэта — класть ручку слева — должна была стать их общей привычкой, но так и не стала. Мелочь. Из тех мелочей, которые цепляют глаз и напоминают: это не твой стол. Это — ваш стол. Общий. Как всё остальное.

Он переложил ручку вправо, но тут же вернул влево.

Канва.

Не трогай привычное!

Перед ним лежал буклет. Тот же третий блок, те же красные пометки. Почерк такой же, как и у него, но чуть мельче, чуть теснее — Поэт экономил место на полях, будто поля были последней страницей в мире.

Артём пролистал, понял, на чём тот остановился. Взял ручку. Дописал блок. Расставил запятые. Исправил «в соответствие» на «в соответствии». Заново перечитал.

Нормально.

Чисто.

В двенадцать тридцать он положил папку на стол Галине Петровне.

Она подняла бровь.

— Лучше, — сказала она через минуту.

Одно и то же слово. В обоих мирах. Это успокаивало.

Обед он провёл в комнате отдыха, где пахло растворимым кофе, микроволновкой и чьим-то вчерашним. Женька ел лапшу из контейнера и листал на телефоне фотографии навороченных мотоциклов.

— Левин, ты бы какой мотик выбрал? — спросил он, не поднимая головы.

— Никакой.

— Почему?

— Потому что у меня нет денег, желания и инстинкта саморазрушения.

— Три причины. Уважаю. А если бы деньги были?

— Тогда две причины.

— А если бы и желание?

— Тогда я бы не был собой.

Женька посмотрел на него.

— Знаешь, Левин, иногда мне кажется, что ты прожил несколько жизней и во всех устал.

Артём жевал рис из бизнес-ланча.

— Бывает, — сказал он.

После обеда — каталог.

Двадцать третья страница. Экокожа. Три написания на пяти строках.

Он исправил. Проверил остальное. На тридцать первой странице обнаружил диван, который сменил пол: был брутальный мужской «Версаль», а стал — женского рода, словно какая-то деталь дамского гардероба. Артём поправил и подумал, что у мебели в этой стране жизнь сложная, но хотя бы однозначная: диван — он. Стол — он. Полка — она. Без вариантов. Без второго мира.

Обложку принёс Женька.

— «Мебель, которая понимает дом», — прочитал Артём.

— Не начинай, — сказал Женька. — Я уже всё слышал от ГП.

— Я ничего не говорю.

— Ты сейчас скажешь, что мебель — не субъект.

— Мебель — не субъект.

— Я же говорил.

— Но слоган от заказчика. Я не трогаю.

— Вот за это спасибо.

Артём проверил текст, кернинг, вылеты. Вернул. Обложка ушла в печать.

Каталог ушёл следом.

За стеной загудел печатный станок — глубоко, плотно.

Бумага шла внутрь белыми пачками и возвращалась уже каталогами, обещавшими людям новые кухни, диваны и возможность начать жизнь с правильной тумбочки.

Пятница заканчивалась.

В пять двадцать Артём закрыл блокнот, убрал ручку в стакан, выключил компьютер. Надел куртку. Проверил карманы.

Ключи. Телефон. Кошелёк.

На выходе из типографии дождь стал мельче.

Аптека была на углу.

Внутри пахло влажными куртками, лекарствами и детскими сиропами. Очередь двигалась медленно. Перед ним женщина покупала капли, мазь, пластырь, витамины, потом вспомнила про градусник, потом про социальную карту сахалинца. Фармацевт за стеклом держалась с достоинством человека, который давно понял главное: смена закончится, а человечество — нет.

Артём достал телефон и открыл список.

Бабушкины лекарства были записаны дважды. Один раз — им. Второй — Поэтом.

Он писал коротко: «амлодипин 5 мг, лизиноприл, аспирин кардио, глицин».

Поэт добавлял: «спросить про совместимость с зелёными таблетками (бабушка называет их "маленькие гадины")».

Артём купил всё. Спросил про совместимость. Фармацевт объяснила подробно, терпеливо, будто он был первым за день, кто задал осмысленный вопрос. Может, так и было.

Он вышел из аптеки, убрал пакет в рюкзак и остановился под козырьком.

Было почти шесть.

Завтра — автобус в 8:00. Два часа до Холмска. Потом ещё с полчаса до посёлка.

Бабушка.

Он достал телефон. Экран — скобка. Набрал номер.

Бабушка ответила не сразу. Сначала шуршание, потом щелчок, потом дыхание — тяжёлое, но ровное, тёплое.

— Алло.

— Ба, привет! Это я.

— Слышу, что не президент. Ты какой?

— Гитарист.

Пауза.

— Хорошо, — сказала Антонина Павловна. — А то Поэт в прошлый раз полчаса сидел над пирогом и смотрел на него так, будто подбирал рифму. А пирог стынет, пока он там вдохновляется.

— Он обидится.

— Я ему это уже говорила, не обиделся. Я его тоже люблю. Но горячий пирог важнее поэзии. Это тебе любая бабушка скажет.

Артём прислонился к стене аптеки. Дождь моросил перед ним тонкой сеткой. По тротуару шла женщина с зонтом в одной руке и пакетом из сетевого магазина в другой. Ветер дёрнул зонт. Она поправила. Пошла дальше.

— Лекарства купил, — сказал он.

— Все?

— Все. И про совместимость спросил. Зелёные можно с амлодипином, но не на голодный желудок.

— Вот. Это полезная информация. А не стихи.

— Ба.

— Что?

— Ты несправедлива к поэзии.

— Я справедлива к желудку. Завтра во сколько?

— Автобус в восемь утра. До одиннадцати буду, если дорога не подкинет сюрпризов.

— Пирог поставлю к десяти. С капустой или с яблоками?

— С капустой.

— А другой попросил бы с яблоками. Испеку оба.

Она помолчала. В трубке было слышно, как далеко, на другом конце острова, тикают часы. Старые, настенные, с маятником. Артём помнил этот звук с детства. Он был одинаковым в обоих мирах. Бабушкины часы и бабушкин голос — две вещи, которые не менялись.

— Тёма.

— Да, ба?

— У вас там всё ладно?

Простой вопрос.

Не «как дела». Не «как здоровье». Не «как работа».

«У вас всё ладно?»

У вас — значит, у обоих.

— Ладно, ба. Всё по-старому.

— По-старому — это хорошо, — сказала Антонина Павловна. — По-старому — это значит, стоит. Не трогай, что стоит.

— Не трогаю.

— И второму передай.

— Передам. Да ты и сама передашь. Может, это он к тебе завтра приедет, а не я.

Она помолчала ещё секунду.

— Ну, зато ко мне, другой, приедешь ты. А мы с ней одинаковые. Ну всё. Жду. Не опаздывай. И не вздумай шоколад покупать, у меня от него давление.

— Я знаю.

— Знаешь, но покупаешь. Оба покупаете. Два одинаковых балбеса.

— Это называется любовь, ба.

— Это называется неспособность к обучению.

Она отключилась.

Артём убрал телефон.

Постоял под козырьком.

Дождь. Фонари. Машины шуршат по воде. Южно-Сахалинск уходил в вечер, придавленный низким небом. Сопки за крышами почти не различались — тёмная полоса на тёмном фоне.

Обычный вечер.

Обычная пятница.

По пути к дому заскочил в магазин, купил хлеба, крупы и банку тушёнки. Подумал и взял ещё бабушке плитку шоколада и фруктов.

Дома было тихо, темно и привычно. Холодильник гудел. Кран подкапывал. За стеной у соседей работал телевизор.

Артём сварил макароны, щедро заправил их разогретой на огне тушёнкой, нарезал последний живой помидор. Поел на кухне, стоя у окна. Вымыл тарелку. Протёр стол.

Потом прошёл в комнату.

Гитара стояла у шкафа в чехле.

Он сел на кровать, расстегнул молнию, достал гитару. Старая, лёгкая, с царапиной на деке — от той зимы, когда он уронил её на подлокотник кресла и потом два дня ненавидел себя.

Положил на колени. Левая рука привычно легла на гриф. Пальцы нашли лады сами — до мажор, потом ля минор, потом ми минор.

Три аккорда.

Негромко.

Вечерний звук.

Он не играл мелодий. Не разучивал песен. Просто перебирал струны — медленно, без цели, как перебирают чётки или камешки на берегу. Звук был тихий, тёплый, деревянный. Артём играл тихо-тихо, чтобы не слышали соседи.

Пальцы двигались сами.

Тело помнило.

Тело всегда помнило.

Но играл он только для себя. Для других — нельзя. Потому что Поэт на гитаре не играет.

Ему нравилось не то, как звучит музыка. Ему нравилось то, как она устроена. Лады — это координатная сетка. Струны — это параллельные линии. Аккорд — это точка, в которой пересекаются правильные пальцы на правильных линиях в правильный момент. Гитара была единственным местом, где порядок звучал красиво.

Через пятнадцать минут он убрал гитару, застегнул чехол, прислонил к шкафу.

Сел за стол. Открыл ноутбук. Загрузка. Ожидание.

Мессенджер.

Артём Левин — Скобка.

Закрытый профиль. Серый силуэт. Одна переписка.

Он набрал:

«Привет, Я!

Пятница.

Утром побрился — но ты это уже наверняка оценил. Лене в Молнии утром позвонил, как ты и просил. Она смеялась, рассказала сон про поезд, в котором едем она и мы. Спросила меня, куда мы едем. Не трогай эту тему. Если всплывёт, пусть сама расскажет. Буклет сдал. Каталог в печати. ГП сказала «лучше» — дважды за день, фиксирую как историческое событие. Тебе же этого сегодня не досталось, хе-хе. Заметки твои прочитал, спасибо, ничего корректировать не пришлось. Женька звал на дачу, отказался, сослался, как всегда, на бабушку. Лекарства купил, в пакете на кухонном столе. Бабушка ждёт с пирогами. Велела передать, что горячий пирог важнее поэзии. Ход пока не сделал, думаю.

Гитарист.»

Отправил.

Длиннее обычного.

Но и день показался длиннее обычного.

Артём закрыл ноутбук.

За окном — дождь, темнота, фонари.

Где-то в другом мире, в той же квартире, другой Артём уже написал или ещё пишет свой отчёт. Про свою пятницу. Про шахматный ход, который, может быть, уже сделан.

Всё одинаково.

Всё на месте.

Артём выключил свет, лёг, натянул одеяло.

Тишина.

Дождь.

Пятница закончилась. Завтра — бабушка.

Он закрыл глаза.

Всё по канве.