Утро началось с запаха пены для бритья.
Артём стоял перед зеркалом, разглядывая трёхдневную щетину.
«Побрейся, изверг!» — стикер на холодильнике не врал. Кто из них его написал — он уже не помнил. Но стикер, хоть и с пробуксовками, работал.
Артём вёл станком по скуле — медленно, с тем преувеличенным вниманием, с каким бреются люди, которые делают это не каждый день. Станок был не новый, но и не настолько старый, чтобы это считалось подвигом. Пена пахла чем-то хвойным. Зеркало запотело снизу — горячая вода, тесная ванная, отвратительная вытяжка.
Он закончил, ополоснул лицо ледяной водой, вытерся полотенцем и посмотрел на себя.
То же лицо. Те же серые глаза. Те же тёмные круги, которые не проходили никогда. Но без щетины он выглядел моложе и, пожалуй, уязвимее. Как будто снял одну из нескольких защитных оболочек.
Левая рука уже второй раз за утро нащупала шрам на правой ключице. Кончики пальцев — указательного, среднего, безымянного — были жёсткими, с плотными мозолями, похожими на маленькие подушечки из загрубевшей кожи. Следы от струн. Его следы. В каком бы мире он ни оказался, мозоли были. Потому что он играл на гитаре в обоих.
Тела помнили. Тела вообще помнили больше, чем следовало.
Другой Артём мозоли не любил. Однажды он написал в дневнике:
«У меня пальцы корректора, а подушечки — как у сварщика. Лена решила, что я натрудил пальцы, работая с гвоздями. Пришлось соврать про починку забора у бабушки. Это всё ты и твоя гитара! Не свети пальцами!»
С тех пор Артём пальцы старался лишний раз другим людям не показывать. Чтобы у второго него не возникло сложных ситуаций.
Артём выключил воду и прошёл на кухню. Хотел приготовить тосты, но другой Артём вчера забыл купить хлеб. Ну и для кого, скажите на милость, висит стикер на дверце холодильника?
Артём вздохнул, съел один из оставшихся помидоров, запил его сладким чаем.
За окном шёл дождь.
Пятница.
Он уже знал всё самое важное, что произошло в этом мире вчера. Знал из сообщения, прочитанного первым делом после того, как проснулся, потрогал ключицу и нашёл под пальцами шрам-молнию.
Мир-Молния. Тело-Молния. Телефон с молнией на заставке.
А сообщение было от другого Артёма — написанное вчера вечером, в этом же мире, в этом же теле, но другим сознанием.
«Привет, Я!
Четверг.
Лене звонил, пошутил про пельмени, она смеялась — думаю, нормально, не перегнул. Позвони ей утром, она ждёт! Хлеб купить забыл, прости. Ход — слон c4. Опять два раза поздоровался с Тамарой Ивановной. Мог бы и предупредить, между прочим!
Поэт.»
Артём усмехнулся, когда прочитал.
Потом усмехнулся ещё раз — потому что знал: другой Артём, проснувшись в Мире-Скобке, в эту же минуту читает его вчерашнее сообщение и, возможно, тоже усмехается. Или ворчит. Поэт чаще ворчал. Особенно если не мог найти свои стихи там, где их не было.
«Позвони ей утром».
Да. Это правило не было записано в блокноте. Оно было важнее любого блокнота, и выполнялось ими неукоснительно.
Лена не должна чувствовать разрыв. Лена не должна услышать паузу, которую она не сможет объяснить. Лена не должна подумать, что вчера она общалась с одним Артёмом, а сегодня уже с другим.
Лена вообще ничего не должна заподозрить.
Это было главное.
Главнее канвы. Главнее расписания.
Артём взял телефон. Экран — тёмное небо, белая молния. Набрал.
Она ответила на третий гудок. Голос тёплый, домашний. После ночного дежурства она, добравшись до дома, обычно принимала душ, потом пила кофе, потом звонила маме, и только потом укладывалась спать. Он знал этот распорядок. Они оба знали.
— Тём? — Зевок. — Ой, прости, что-то меня душ совсем не взбодрил. Привет.
— Доброе утро. Как доехала?
— Нормально. Такси за восемь минут, представляешь? Новый рекорд для Южного.
— Поздравляю. Это, наверное, означает, что мир становится лучше.
Она тихо рассмеялась. Смех после тяжёлой ночной смены у неё обычно был мягче, словно она сбрасывала с плеч рабочую усталость. Утром она всегда была легче. Просто — Лена.
— Мама звонила, опять ворчит...
— Про то, что ты нашла себе корректора, а надо кого-то посолиднее? — Артём улыбнулся.
Он практически наизусть знал всё, что говорила Лене её мама. Словно уже был знаком со всей её семьёй, ещё ни разу с ними не видевшись.
— Ну да, типа того. Мол, папа не одобрит...
— А ты ей что?
— А я говорю: мам, поздно — я уже одобрила!
Посмеялись.
— Ты как? — спросила она.
— Побрился.
— Серьёзно?
— Стикер на холодильнике победил.
— Левин, если тебя можно мотивировать стикерами, я обклею ими тебе всю квартиру. «Поцелуй Лену». «Не ешь пельмени три дня подряд». «Улыбнись, корректор».
— Для первого стикер не нужен. А последний не сработает. У меня профессиональная деформация. Я улыбаюсь только чужим ошибкам.
Пауза. Секунда, может полторы.
— Мне вчера приснилось, — сказала Лена, — что мы едем в поезде. Ты и я. Вагон пустой. И ты сидишь напротив и молчишь. Не грустно. Просто молчишь. Я тебя спрашиваю — куда едем? А ты говоришь: я не знаю, но это нормально.
Артём стоял у окна.
Подоконник под пальцами был холодный.
— Звучит как хороший сон, — сказал он.
— Звучит как ты.
Она помолчала.
— Ладно. Мне спать ещё. Позвонишь вечером?
— Позвоню.
— Хорошего дня, Тём.
Она отключилась.
Артём ещё секунду держал телефон. Потом положил на стол, экраном вниз.
Лена видела его во сне. Для неё он всегда был один. Один Артём. Иногда странный. Иногда нежный. Иногда — будто не здесь.
Она не знала, что «не здесь» — это не метафора.
В комнате он остановился перед шахматной доской.
Слон на c4. Ход Поэта. Белые.
Артём сел на край стула и посмотрел на позицию. Чёрными играл он — в этом мире, в этой партии. Уже видел вариант: конь на d5, и потом, если белые берут слоном, можно развернуть ферзевый фланг. Красивый ход. Агрессивный. Поэт не ожидает.
Но пальцы не потянулись к фигуре.
Не сейчас.
Решения по утрам он принимал хуже, чем по вечерам. Утром хотелось резких ходов, широких жестов, нетерпеливых прорывов. К вечеру приходило терпение. А в шахматах с другим собой терпение было важнее азарта.
Они оба это знали, и их партии тянулись неделями.
Артём встал, оделся (джинсы, выстиранные вчера другим Артёмом, ещё не высохли, и пришлось надевать брюки). Проверил карманы. Ключи. Телефон.
Пятница. Канва.
На выходе из подъезда Тамары Ивановны не было. Только мокрый асфальт и починенная весной клумба, в которой бархатцы стояли как солдаты, получившие приказ цвести, и они стойко его исполняли, несмотря на дождь.
Типография «Буквица» встретила его запахом бумаги и краски.
Этот запах был одинаковым в обоих мирах. Абсолютно. Запах типографии вообще успокаивал его больше, чем следовало. В мире, где даже люди иногда расходились по мелочам, бумага и краска были надёжнее многих. Бумага, тонер, кофе из общей кофеварки, горячая пыль от принтера. Среди всего, что могло различаться: настроение начальницы, степень бардака на Женькином столе, количество недоделанных макетов — запах типографии оставался по-настоящему надёжной константой.
Артём повесил куртку на крючок, прошёл в корректорскую и сел за свой стол.
Стол стоял у окна. Окно не открывалось до конца и потому лишь изображало участие в проветривании. На столе — распечатки, красная ручка, стакан с карандашами, влажная салфетка для очков и кружка с надписью «Я здесь не для красоты». Кружку ему когда-то подарил Женька. Галина Петровна сказала тогда, что надпись спорная.
Он включил компьютер.
Пока тот загружался, Артём открыл рабочий блокнот. Не тот, что дома, с шахматами. Этот лежал в верхнем ящике стола и содержал две категории записей: рабочие пометки и то, что нельзя забыть.
Рабочие пометки были скучными: «ГП — макет пн», «каталог — стр. 23, написание экокожи», «буклет — третий блок, перепроверить».
Второй блок — важнее.
«Бабушка — лекарства, список в телефоне».
«Не обсуждать поездку в Оху».
«Если Женька спросит про выходные — занят».
Последнее было подчёркнуто.
Потому что Женька вечно предлагал субботние мероприятия — рыбалку, шашлыки, поездку на мыс, пиво у кого-нибудь на даче, — и каждый раз не мог понять, почему Артём отказывается.
«Левин, ты живёшь как пенсионер! — Частенько причитал Женька. — Тебе тридцать два, а не семьдесят!»
Объяснить причину было невозможно. Придумывать поводы — утомительно. Поэтому Артём просто был занят. Всегда. Особенно — по субботам.
— Левин! — Голос из кабинета.
Галина Петровна.
Она не кричала. Она не умела кричать. Она просто произносила фамилию с такой интонацией, что воздух в коридоре уплотнялся и нёс звук куда надо.
Артём встал и пошёл к ней.
Кабинет Галины Петровны был маленький, но очень организованный. Три стопки бумаг на столе. Календарь на стене с отмеченными дедлайнами, два из которых горели красным. Фотография кота в рамке. Кот на фотографии выглядел так, будто проверял чужие макеты и не был доволен.
— Буклет стройфирмы, — сказала Галина Петровна, не поднимая головы. — Где?
— Почти готов.
— Левин, слово «почти» — это вирус. Оно заражает предложение и убивает дедлайн.
— Третий блок. Абзац про гарантию. Там юридический язык и рекламный язык пытаются жить в одной фразе.
— И?
— И не могут. Я дочищу к обеду.
Она наконец подняла глаза. Очки на кончике носа — фирменный жест. Очки у Галины Петровны были не для зрения. Они были для того, чтобы смотреть поверх них.
— К обеду, Левин. Не к «ближе к обеду». Не к «после обеда». К обеду. Точка.
— Точка, — согласился Артём.
— И каталог мебели, — добавила она. — Женька обложку довёрстывает. Когда принесёт, проверь текст на обложке до того, как он уйдёт в печать.
— Хорошо.
— Там слоган новый.
— Какой?
— «Мебель, которая понимает дом».
Артём помолчал.
— Мебель не субъект познания, — сказал он.
Галина Петровна смотрела на него три секунды.
— Левин, — сказала она. — Это реклама. Тут диван понимает дом, стиральная машина заботится о семье, а йогурт дарит ощущение свободы. Идите работать.
«Ага. А просроченный йогурт дарит ощущение свободы кишечника».
Артём не стал произносить это вслух и просто вернулся к себе.
Буклет стройфирмы лежал на столе, утыканный красными пометками, как подушка для иголок. Третий блок действительно был плох. Юрист писал, что «гарантийные обязательства распространяются на конструктивные элементы здания в соответствии с действующим законодательством». Рекламщик хотел, чтобы это звучало как «мы построим — и не подведём». Между ними лежала пропасть, через которую Артёму предстояло навести мост из четырёх предложений.
Он взялся за красную ручку.
Работа пошла.
Не быстро, не легко, но ровно. Привычный ритм. Глаз выхватывал ошибку раньше, чем мозг формулировал, что именно не так. Красная ручка двигалась сама — ставила галочки, вычёркивала, рисовала стрелки.
Здесь он мог исправлять.
Здесь ошибки были видимые, понятные, конечные.
У ошибок в тексте не было второго мира, в котором они оказывались правильными.
В одиннадцать из соседней комнаты появился Женька.
Он выглядел так, будто ночью воевал с чем-то невидимым и проиграл: волосы в разные стороны, на футболке пятно от кофе (или от вчерашнего кофе, или от позавчерашнего, — с Женькой это было как археологическое исследование). В руках он нёс распечатку обложки каталога и кружку, содержимое которой по цвету не отличалось от типографской краски.
— Левин. Оцени.
Он положил лист перед Артёмом.
На обложке красовался белый диван. Рядом с ним стояла женщина с чашкой, а на диване сидел ребёнок, который смотрел в камеру с выражением человека, осознающего бессмысленность рекламных фотосессий.
Сверху, крупным мягким шрифтом: «Мебель, которая понимает дом».
— ГП утвердила? — спросил Артём.
— ГП утвердила с лицом, которое означает: «Я устала спорить с заказчиком».
— Вылеты есть?
— Обижаешь.
— Я не обижаю. Я спрашиваю, потому что в прошлый раз ты сдал обложку без вылетов и Галина Петровна три дня разговаривала с тобой через третьих лиц.
— Это было художественное решение.
— Это было обрезание логотипа.
— Логотип выжил.
— Чудом.
Женька отпил из кружки.
— Ладно, Розенталь. Текст проверь, слоган я уже поправить не могу, он от заказчика. Шрифт — мой, кернинг — мой, совесть — чиста.
— У тебя нет совести. У тебя есть кернинг.
— Это одно и то же, если ты верстальщик.
Артём посмотрел на обложку ещё раз. Поправил одну запятую в тексте снизу. Вернул лист.
— Годится.
— Спасибо, мастер. — Женька забрал обложку и двинулся к двери, но обернулся на полпути. — Слушай, а ты завтра чем занят? Олег зовёт на дачу, мясо, пиво, всё как обычно. Без фанатизма. К шести точно обратно будешь.
— Занят.
— Чем?
— К бабушке еду.
— Ты каждую субботу к бабушке ездишь.
— Да.
— Каждую, Левин.
— Она старенькая. И готовит пироги.
Женька помолчал.
— Ладно. Пироги — это аргумент. Но если когда-нибудь соберёшься жить, а не просто существовать — ты скажи, мы подождём.
Он вышел.
Артём некоторое время смотрел на дверной проём, в котором Женька уже не стоял.
«Существовать».
Хорошее слово.
О проекте
О подписке
Другие проекты