Хороший звук. Правильный. Ради одного этого выдоха стоило звонить каждый вечер.

— Слушай, я вчера на тебя ни с того ни с сего вскинулась из-за какой-то ерунды… сама не пойму, что нашло. Не злись, ладно? Устала, наверное.

— Да ерунда. Я и не помню уже.

— Ты — лучший, Левин! Ладно, я побежала, — сказала она. — Маринка пришла наконец. Утром созвонимся?

— Да, конечно. Спокойного дежурства!

— Спасибо, Тём. Спокойной ночи.

Связь оборвалась.

Вода в кастрюле уже кипела.

Артём надорвал пакет, высыпал пельмени. Они ухнули разом, вода на секунду обиделась, перестала кипеть, потом забурлила снова. Он помешал ложкой, убавил огонь, засёк время не по часам, а своим внутренним счётчиком.

Семь минут. Не больше.

Разваренные пельмени — это уже не еда. Это капитуляция.

Он стоял, помешивал и смотрел, как пельмени всплывают один за другим: бледные, набухшие, покорные.

Думал о Лене.

Год и два месяца. Для нормального человека — ещё начало. Для него — рекорд. Абсолютный, мировой, с занесением в личную книгу Гиннесса.

Ни одни его отношения до Лены не продлились дольше полугода. Девушки уходили. Не потому что он был плохой, скучный или жадный. А потому что он был странный.

Кому понравится человек, который не всегда помнит, что говорил пять минут назад? Который вздрагивает от предложения вдруг сорваться за город или пойти вечером в клуб. Который живёт по расписанию и нервничает, когда оно ломается.

«Тебе вообще кто-нибудь нужен?» — спросила Инна, последняя девушка перед Леной.

Хороший вопрос. Честный.

Ответа у него тогда не нашлось.

А потом появилась Лена.

Они столкнулись в дверях областной больницы, когда он проходил очередной внеплановый медосмотр. Она несла стопку карточек, он толкнул дверь, карточки разлетелись испуганными воробьями, но три из восьми он успел поймать на лету.

— Какие быстрые руки, — заметила она.

— Профессиональное.

— Вы хирург?

— Почти. Вырезаю больные буквы и пришиваю здоровые. Я корректор.

Она засмеялась.

Вот так. Короткая встреча, после которой что-то в нём сместилось. Не громко. Не торжественно. Просто прежний порядок перестал быть единственно возможным.

Лена не лезла с вопросами. Не спрашивала, почему он иногда не помнит, о чём они говорили утром. Не трогала стикеры на холодильнике. Не требовала объяснений сразу.

Она работала с больными детьми по двенадцать часов через смену. Терпение у неё было не врождённое — натренированное.

Она просто была рядом. И от этого было так хорошо, что делалось страшно.

В последнее время Лена начала намекать. Мягко, почти небрежно:

— Мама звонила. Спрашивает, когда приедем.

— Папа хочет познакомиться.

И, увидев его растерянность, тут же отводила разговор в сторону.

Она давала ему дышать. Давала время на «подумать».

Родители Лены жили в Охе — другой конец острова, почти тысяча километров. За сутки туда и обратно не обернёшься. Артём понимал: рано или поздно ехать придётся. Но пока он был не готов. Потому что поездка к её родителям означала ломать расписание.

А расписание ломать нельзя.

Всё должно быть в канве.

Пельмени сварились.

Артём выловил их шумовкой в тарелку, бросил сверху кусок масла. Масло поползло, растворяясь и оставляя жёлтый след. Он ел стоя у окна, макая пельмени в кетчуп и глядя, как дождь стекает по стеклу.

Впрочем, смотреть было уже не на что: за окном висела сплошная чёрная простыня.

Завтра пятница. Последний рабочий день. Дотянуть — и выходные. Каталог «Сахалинмебели» почти добит. Буклет стройфирмы на подходе. Галина Петровна вроде бы довольна. Женька обещал доверстать обложку к обеду.

Нормальная пятница. Спокойная. Если ничего не случится.

Артём поймал себя на этой мысли и замер с вилкой в руке. Потом медленно прожевал.

Ничего не случится. Четверг прошёл чисто. Завтра всё пройдёт так же.

Канва. Держись канвы.

Послезавтра нужно к бабушке. Два часа автобусом до Холмска, потом маршрутка до посёлка. К одиннадцати — на месте. Антонина Павловна будет ждать с пирогами. Она всегда ждала с пирогами — даже когда болела, даже когда ноги ходили плохо.

Завтра надо купить лекарства по списку. Список — в телефоне, чтобы помнить.

Пельмени неожиданно закончились.

После ужина — обязательный ритуал: вымыть тарелку и кастрюлю, поставить в сушку, протереть стол. Не потому, что он любил порядок. Просто некоторые вещи должны были оставаться на своих местах. Хотя бы вещи.

В комнате Артём остановился перед шахматной доской. Посмотрел на позицию. Чёрные вчера сходили конём на f6. Хороший ход. Неожиданный.

Он подвинул белого слона на c4 и записал свой ход в блокнот, лежавший рядом с доской.

Потом сел за стол и открыл ноутбук.

Ноутбук загружался с тем же энтузиазмом, с каким сам Артём по утрам вставал на работу: через силу и с паузами.

На рабочем столе он открыл папку с названием «НЕ читать».

Три с лишним сотни файлов.

Вместо названий — даты.

Он помнил, что вчера писал что-то стоящее. Про осенний свет на сопках. Про то, как солнце перед закатом пробивает облака, и на несколько минут весь город становится золотым, и ты стоишь посреди улицы, не в силах двинуться, потому что боишься спугнуть.

Он помнил не строки. Ощущение. Строчки складывались сами, легко, одна за другой. Оставалось всего два-три слова, чтобы замкнуть.

Но вчерашнего файла в папке не было. «Вчера» вообще — слово ненадёжное. Особенно для него.

Артём пролистал список, уже зная, что не найдёт. Последний файл — трёхдневной давности. Неоконченные строки про дождь. Он открыл его. Посмотрел. Попытался дописать.

Не получилось. Момент ушёл.

Артём открыл один из старых файлов — черновик, который тянулся за ним уже более полугода:

«За твоим окном — зима...»

Дальше первой строфы никак не шло. Но он и не собирался никому это показывать. Никому — особенно ей.

Артём вздохнул и создал новый файл:

«Опять дождь. Город молчит, как будто ему нечего мне сказать. А может, всё уже сказано, и я просто не расслышал, пока правил чужие запятые и считал чужие ошибки. Ну и ладно. Я привык не дочитывать до конца…»

Он остановился.

Не то. Не так. Вчера летело. Сегодня — ползло.

Он не писал стихи — он их слышал. Правильное слово звучало чисто, а неправильное фальшивило, и не было в мире красной ручки, способной это исправить.

Но он всё равно сохранил файл и закрыл папку.

Взгляд сам скользнул к гитарному чехлу возле шкафа. Пальцы левой руки шевельнулись. Сами. Будто вспомнили что-то, чего он не умел.

Артём отвернулся.

Открыл отечественный мессенджер.

Страница: Артём Левин — Молния.

Закрытый профиль. Аватарка — серый силуэт. Друзей — ноль. Подписчиков — ноль.

«Мои сообщения».

Одна переписка — с самим собой.

Артём Левин — Молния → Артём Левин — Молния.

Лента была длинная. Очень длинная. Годы. Каждый день — по одному-два сообщения. Иногда три. Иногда четыре. Все — от себя к себе.

Он не стал перечитывать предыдущие. Незачем.

Набрал:

«Привет, Я!

Четверг.

Лене звонил, пошутил про пельмени, она смеялась — думаю, нормально, не перегнул. Позвони ей утром, она ждёт! Хлеб купить забыл, прости. Ход — слон c4. Опять два раза поздоровался с Тамарой Ивановной. Мог бы и предупредить, между прочим!

Поэт.»

Отправил.

Всего несколько строк.

Потому что день был хороший. Чистый.

Он ничего не сломал. Не создал волну. Не сказал лишнего. Не свернул не туда.

В чистый день писать почти нечего. И это лучшее, что бывает.

Артём закрыл ноутбук.

Прошёлся по квартире. Стиральная машина уже перешла на отжим и гудела с надрывом, будто внутри кто-то боролся за жизнь. Телевизор всё ещё бубнил на кухне, и он выключил его. За окном — чернота, дождь, редкие фонари.

А где-то далеко было море.

В Александровске он вырос с запахом моря. Потом четыре года прожил в Хабаровске, учился на филфаке — и отвык. Потом вернулся на остров, но не в Александровск — сюда. В город без моря.

Иронично.

Он задёрнул штору. Почистил зубы. Выключил свет. Лёг.

Тишина. И дождь — ровный, бесконечный, безразличный.

Артём уснул.

Ему снилась дорога.

Мокрая, разбитая, с лужами, в которых отражалось серое небо. Сопки по обеим сторонам — тёмные, мохнатые от ельника. Низкие облака цеплялись за вершины. Перевал.

Он сидел на заднем сиденье.

Ему восемь.

Ноги не доставали до пола. На коленях лежал маленький синий рюкзак с нашитой ракетой. Внутри что-то тихо звякало при каждой кочке — тонко, стеклянно, как маленькие колокольчики.

Впереди — папа за рулём. Мама рядом, на пассажирском. Папины руки на руле — большие, крепкие, в рыжих волосках. Мама что-то говорила. Слов он не слышал, только голос — тёплый, спокойный.

Дождь бил в лобовое стекло.

Дворники метались из стороны в сторону и не справлялись. Ветер ударил в борт. Машину повело. Папа сказал что-то маме — коротко, напряжённо. Она замолчала.

Потом всё случилось сразу.

Грохот. Скрежет.

Машина ушла вбок, и мир начал вращаться — медленно, почти торжественно, как бывает только во сне, хотя внутри сна всё было по-настоящему. Мамин крик — или не крик, а резкий вдох, будто ей не хватило воздуха. Папины руки на руле побелели от напряжения.

Он вцепился в рюкзак. Там что-то звякнуло — тонко и чисто, сквозь грохот.

И он закричал с заднего сиденья:

— Папа, влево!..

Артём открыл глаза.

Темнота. Тишина. Дождь за окном — ровный, мерный, по карнизу.

Сердце стучало гулко, быстро, почти в горле. Во рту был привкус металла. Руки мокрые. Футболка мокрая.

Левая рука сама, раньше мысли, скользнула к правой ключице. Под пальцами — тонкий рубец. Шрам был на месте.

Артём выдохнул. Медленно. Длинно.

Двадцать четыре года — один и тот же сон. Одна и та же дорога. Один и тот же крик.

Он повернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. Дождь стучал по карнизу.

Ровно.

Ровно.

Ровно.

Он снова уснул.

Будильник зазвонил в 7:15.

Артём открыл глаза.

Потолок. Трещина в штукатурке, похожая на реку с притоками.

Левая рука — привычно, раньше, чем он проснулся полностью, — скользнула к правой ключице.

Пальцы прошли по коже — гладко. Шрама не было.

Правая рука поднялась к виску. Над правым ухом — тонкий рубец.

Артём сел на кровати. Спокойно. Так садятся люди, для которых утро начинается не с потягивания, а с проверки. Очки нашли своё место на носу.

Потянулся к тумбочке. Телефон лёг в ладонь привычно. Экран блокировки — серый фон, белая закрывающая скобка.

Не молния — скобка.

Артём положил телефон обратно.

Комната была та же. Стол. Лампа. Полка. Гитарный чехол в углу. Календарь с маяком.

На тумбочке рядом с телефоном лежала книга — раскрытая, обложкой вверх.

Мураками. «Кафка на пляже».

Опять читал перед сном. Чего удивляться, что зрение портится.

Артём посмотрел на шахматную доску.

Партия была в эндшпиле. Белый король на g2, чёрная ладья на e1, россыпь пешек. Ничего общего со вчерашней позицией. Вчера он двигал слона на c4. Там была другая игра. Другая стадия. Другое напряжение.

Он смотрел на доску несколько секунд. Потом отвёл глаза.

На кухне магнитик «Три Брата» висел на правой стороне дверцы.

Артём включил чайник. Открыл хлебницу. Белый. Свежий.

Пятница. Последний рабочий день. Завтра — бабушка.

Он вернулся в комнату, сел за стол, открыл ноутбук. Пока тот загружался, потёр пальцы, посмотрел в окно. Дождь. Сопки. Южно-Сахалинск просыпался медленно, придавленный небом.

Ноутбук ожил, и Артём открыл мессенджер.

Страница называлась:

Артём Левин — Скобка.

Закрытый профиль. Серый силуэт. Друзей — ноль. Одна переписка — с самим собой.

Последнее сообщение — вчерашнее, отправлено в 23:05:

«Привет, Я!

Четверг.

Лене вечером не звонил, решил не дёргать на дежурстве. Если ты позвонил, надеюсь, что мне напишешь. Хлеб купил. На работе сказал Галине Петровне, что макет будет к понедельнику — надеюсь, у тебя то же самое, если нет, подправь по ситуации. Стихи не трогал, но прочитал твоё последнее: ничего так, третья строчка хорошая, хотя финал не дотянут, как обычно. Ладно, тебе виднее. Ход — ладья e1.

Гитарист.»

Артём прочитал сообщение два раза.

Потом откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок.

Трещина — река с притоками.

Он обернулся на шахматную доску.

Чёрная ладья стояла на e1. Всё верно.

Артём закрыл ноутбук. Встал. В несколько жадных глотков выпил чай. Вымыл чашку. Поставил в сушку.

Пятница. Дождь.

А где-то — здесь же, в этом же городе, в этой же квартире, но в другом мире — проснулся другой Артём. Потрогал ключицу и нащупал шрам. Взял телефон — на экране вспыхнула молния. Открыл мессенджер и прочитал вчерашнее сообщение. Про пельмени. Про звонок Лене. Про Тамару Ивановну. Про слона на c4.

И, наверное, усмехнулся.

Потому что они оба усмехались одинаково.

Ничего нового.