Из Кодекса Эры Резонанса. Раздел IV. «О долге служащих Антиплагиата». Статьи 41–44.
(Извлечение, рекомендованное для ежегодного ознакомления под подпись.)
Статья 41. Следователь Антиплагиата есть хранитель подлинности. Его долг — не творить, но защищать сотворённое; не чувствовать за других, но удостоверять искренность чувств.
Статья 42. Следователь обязан неукоснительно следовать установленным протоколам. Протокол есть не ограничение, но опора. Там, где следователь отступает от протокола ради личного суждения, он подменяет защиту подлинности — собственным произволом, сколь бы благими ни были его побуждения.
Статья 43. Сомнение — естественное состояние мыслящего человека, но опасное состояние служащего. Следователь, испытывающий сомнение в основаниях Системы, обязан доложить о нём вышестоящему куратору. Невысказанное сомнение разрастается. Высказанное — рассеивается или подтверждается в установленном порядке.
Статья 44. Всякое отклонение — в произведении, в обмене, в поведении гражданина — подлежит фиксации. Малое отклонение, оставленное без внимания, есть начало большого. Снисходительность следователя к малому есть измена его долгу.
Примечание для слушателей курса «Этика Резонанса»: помните, что Система не требует от вас жестокости.
Система требует от вас последовательности.
Жестокость — это сбой.
Последовательность — это милосердие, растянутое во времени.
Они не стали ждать утра.
После Зоны Гармонии город казался слишком освещённым. Слишком чистым. Слишком уверенным в себе. Бесплатный транспорт мягко скользил по выделенной линии, рекламные строки на остановках поздравляли граждан с приближающимся сорокалетием Революции, а на экранах молодой Вольфганг Рембо всё так же смотрел куда-то чуть выше голов прохожих.
Виктор и Данте стояли у остановки молча. Каждый — в своих мыслях.
Записка лежала во внутреннем кармане кителя Виктора. Лёгкая, почти невесомая, она жгла так, будто он спрятал под формой не листок, а горячий уголь.
— Ты тоже заметил? — спросил Данте, не поворачивая головы.
— Мужчину в сером плаще у газетного киоска? — также тихо, словно говоря сам с собой, произнёс Виктор. — Конечно. Он же встретился нам, когда мы приехали к Зоне.
— Он не покупал газет. Ни тогда, ни сейчас.
— И не ждал транспорта, — добавил Виктор.
Данте посмотрел на него.
— Мы параноики?
— Пока нет. Но вечер длинный.
Транспорт подошёл почти бесшумно. Они вошли в полупустой салон и сели в середине. На следующей остановке зашёл человек в сером плаще. Другой. Но слишком похожий на того самого. Он не посмотрел на них. Прошёл дальше, к двери, и всю дорогу стоял, держась за поручень, хотя рядом были свободные места.
Данте сделал вид, что смотрит в окно.
Серый плащ. Без знаков. Без формы.
Что-то холодное и тяжёлое шевельнулось в груди Данте. Три года назад, в первые дни после смерти Инес, к нему тоже приходили двое в таких плащах. Он тогда думал, что это следователи. Они осмотрели дом, её вещи, забрали несколько её тетрадей. «Для экспертизы», — сказали они. Тетради не вернули. Данте тогда не придал этому значения: он был раздавлен горем и не различал лиц.
Сейчас, глядя на спину человека у поручня, он вдруг подумал: а были ли они вообще из полиции?
— Странно... — Виктор удивлённо смотрел на свой браслет.
— Что? — тихо спросил Данте.
— Служебная проверка канала.
— А почему странно? — не понял Данте.
— Потому что сегодня — не день проверки, — нахмурился Виктор. — И их было три только за последние два часа...
Они вышли за квартал до Антиплагиата и пошли пешком. Человек в сером плаще остался в транспорте и поехал дальше.
У входа в здание Антиплагиата вечерний свет отражался в стеклянных дверях. Виктор на секунду задержался и увидел в отражении неясную фигуру у противоположной стороны бульвара. Без деталей. Просто человек, который стоял слишком неподвижно для прохожего.
Кафка ничего не сказал Данте. Он понимал, что друг наверняка тоже это заметил.
Они прошли идентификацию и поднялись на третий этаж.
Виктор открыл кабинет, включил свет и только после этого достал записку. Положил её на стол между ними.
Бумага была спокойной. Старой. Неприлично спокойной для того, что на ней было написано.
Данте сел напротив, не снимая куртки.
— Утром у тебя отчёт Стекловой, — напомнил он другу.
— Да.
— Если мы сейчас ничего не сделаем, утром ты отдашь ей записку.
— Я ещё не решил.
— Решил. Просто не хочешь произносить вслух.
Виктор снял китель, повесил на спинку стула.
— Данте, это не улика. Это провокация. Старая бумага. Утверждение, которое бьёт в основание Эры Резонанса. Формально я обязан передать это Стекловой немедленно!
— Формально.
— Не начинай, — нервно скривился Виктор.
— Я не начинаю. Просто повторяю твоё слово.
Виктор сел. Несколько секунд они смотрели друг на друга.
— Если я отдам ей записку, — сказал он наконец, — дело уйдёт выше.
— Да, — спокойно кивнул Данте.
— Если я не отдам — я нарушу порядок доклада.
— Да, — тот же спокойный тон поэта.
— Ты удивительно бесполезен в моральных вопросах!
— Я поэт. Мы обычно усугубляем.
Виктор почти улыбнулся, но не смог.
— Нам нужен ответ. Хотя бы один. Что она хотела, чтобы мы спросили? ФАКТУРУ.
— Это предельно ясно следует из записки.
— Значит — спрашиваем?
— Или ты просто несёшь записку своему Старшему куратору, — невозмутимо ответил Данте.
— Прямой запрос по «Песне Пробуждения» невозможно скрыть, — растерянно заметил Виктор.
— Тогда спрашиваем не прямо, — пожал плечами Данте.
— Нам нужен Глеб! — Решительно заявил Виктор.
— Бедный Глеб...
— Он сам хотел случайно оставлять данные на экране.
— Думаю, он уже жалеет, — улыбнулся Данте
— Пойдём узнаем! Может быть, он уже давно дома и спит...
Глеб Кандинский не спал.
В техническом крыле на минус первом этаже свет горел только в его кабинете. Сквозь стеклянную перегородку было видно, как он сидит перед четырьмя экранами, держа в одной руке кружку, а другой рукой раздражённо настукивая по клавишам на клавиатуре. При этом «вёл диалог» с ФАКТУРОЙ.
— Нет, милая, если ты называешь это «незначительным расхождением», я называю это «почему у меня завтра не будет работы». Давай ещё раз. Медленно. С уважением к моей нервной системе. Вот так!
Он обернулся, увидел Виктора и Данте — и лицо его мгновенно стало страдальческим.
— Ой, нет... Только не это!
— Мы ещё ничего не сказали, — заметил Данте.
— Вы пришли после рабочего времени, вдвоём, с лицами людей, которые нашли старую мину и решили проверить, взорвётся ли она от любопытства, — лицо Глеба внезапно просветлело. — А, может быть, я просто сплю, и вы мой кошмар?
— Глеб! — Виктор закрыл дверь и просительно уставился на техника.
— Не снитесь... — вздохнул техник. — В таком случае: нет! Я официально нет. Я технически нет. Я философски нет. Я хочу домой, грибной суп и отсутствие глубоких смыслов.
— Нам нужен только один запрос!
— Всё всегда начинается с одного запроса. Потом выясняется, что запрос касается чего-то такого, после чего Глеб благополучно идёт работать протиральщиком уличных фонарей...
Виктор положил на стол лист бумаги, но текстом вниз.
Глеб отъехал на кресле на полметра.
— Я не видел. Я не читаю. Я не участвую в бумаге, которая лежит текстом вниз с таким выражением, будто на ней написано моё будущее в прошедшем времени.
— Нам не нужно, чтобы ты читал, — сказал Виктор. — Нам нужно, чтобы ты помог сформулировать запрос к ФАКТУРЕ.
— Про что?
Виктор молчал. Данте тоже.
Глеб снял очки, протёр их краем свитера и устало сказал:
— Пожалуйста, только не говорите мне, что это про «Песню Пробуждения».
Виктор медленно повернулся к Данте.
— Я же говорил, он умный, — пожал тот плечами.
— Я не умный, — возразил Глеб. — Умные люди в таких ситуациях притворяются больными. Я просто неудачно наблюдательный.
— Как ты догадался? — Спросил Глеба следователь.
— Потому что 76% структурного совпадения этой вашей так называемой колыбельной — это совпадение с Эталоном системы Эха. А что у нас является Эталоном?
— Погоди, — напрягся Виктор. — Но ведь речь шла о закрытом секторе Архива? При чём тут Песня Пробуждения?
— Угу, — тоскливо кивнул техник. — Это-то и странно... Но последние три дня стоит только системе коснуться вашего дела, как она начинает втихую подгружать метаданные «Песни» и тут же их стирать.
Данте присвистнул. Теперь ему стала понятно, почему делу присвоили статус «Альфа». Судя по застывшему взгляду Виктора, тот тоже пришёл к подобным выводам.
— Так, и что же вы хотите спросить у ФАКТУРЫ? — Глеб вернул очки на нос и покосился на лежащую перед ним бумагу. — Спросить, кто написал песню? Так это все знают.
— Нет. Нам нужен её структурный слой, — сказал Виктор. — Тот, о котором ты только что говорил.
— Я вам ничего не говорил, — отчаянно замотал головой техник, — я устал и брежу, несу всякую чушь...
— Глеб! — оборвал его начавшееся нытьё Виктор. — Это можно сделать?
— То, что вы предлагаете хуже, чем прямой вопрос. Его можно хотя бы назвать идиотским. Структурный слой — это умная идиотия. Она опаснее.
Данте сел на край стола.
— Глеб, это же просто запрос.
— Все, кто лезет не туда, куда можно, начинают именно с этой фразы.
Техник развернулся к экранам. Его пальцы, несмотря на весь ужас в голосе, уже начали двигаться по сенсорной панели — быстро, уверенно, почти нежно.
— Прямой запрос невозможен. Он уйдёт в журнал Канон-0 и поднимет флаги до верхних уровней. Нужен слепок. Без названия. Без автора. Без явной ссылки на произведение.
— Но это можно сделать? — повторил свой вопрос Виктор.
— Можно всё... — устало выдохнул техник. — Вопрос: сколько минут после этого ты остаёшься свободным человеком.
Глеб открыл пустое рабочее окно и задумался.
— Сделаем так. Первый слой — учебный контур Академии. Будто кто-то сравнивает канонические произведения по формальным признакам для семинара. Второй — структурный отпечаток: ритм, тональная матрица, частотные переходы. Третий — разделение текста и музыки. Четвёртый — поиск первичной фиксации.
— Первичной фиксации? — уточнил Данте.
— Дата, когда система впервые увидела произведение или его часть. Если повезёт. Если не повезёт — дата, которую ей разрешили помнить.
О проекте
О подписке
Другие проекты