Утром второго дня Виктор и Данте спустились на минус первый этаж — в техническое крыло Антиплагиата. Глеб обитал в маленьком кабинете, где стен было почти не видно за экранами, проводами и приклеенными скотчем стикерами с пометками.

— О, гости из мира больших дел! — он развернулся в кресле и тут же поднял руки, словно сдаваясь. — Заранее предупреждаю: я ничего не знаю. Я не хочу ничего знать. У меня технический допуск, и я планирую дожить до пенсии с целым эмоциональным профилем.

— Глеб, мы за срезами, — сказал Виктор.

— Я понял, что вы не за чаем. Чая у меня нет. У меня есть пересечения, маршруты и тяжёлое чувство экзистенциальной тревоги. Что вам выдать?

Данте улыбнулся. Ему нравился этот человек — он напоминал ему лучших студентов, тех, кто прячет интеллект за самоиронией.

— Геопозиции по последним четырём эпизодам, — сказал Виктор. — С привязкой к биосенсорной плотности.

— Сделаю. Только давайте договоримся: если меня будут пытать, я вас сдам сразу. Без героизма. Я слишком люблю свои воскресенья.

— Записано, — кивнул Виктор.

— И ещё, — Глеб понизил голос и наклонился ближе. — Я, конечно, ничего не знаю и знать не хочу. Но если вдруг гипотетически кому-то понадобится сравнить аномальные эпизоды с… скажем, со сводками Эхо-инспекции в тех же районах за тот же период… то я просто оставлю это на отдельном экране. Случайно. У меня вообще всё случайно. Я просто очень неаккуратный сотрудник.

Виктор посмотрел на него внимательно.

— Глеб.

— Да?

— Спасибо.

— Не благодарите. Я этого не делал...

Уже к вечеру Глеб снабдил их дополнительными данными — «случайно» оставленными на экране.

И они увидели картину целиком.

Эпизод первый. Подвал бывшего Дома быта в Е-9. За неделю до её появления — в этом районе закрылся центр поддержки пожилых людей. Тридцать два человека остались без социального куратора. Эхо-индекс района упал на одиннадцать пунктов.

Эпизод второй. Двор у больницы в секторе Ж-12. За три дня до неё — там умер ребёнок. Девочка восьми лет. Острая лейкемия. Родители — простые рабочие, без художественного профиля. Похороны оплачивал муниципалитет.

Эпизод третий. Социальный центр в окраинном секторе. За день до неё — массовый отказ в продлении льгот для одиноких матерей. Сто двенадцать заявлений отклонено.

Эпизод четвёртый. Площадь Согласия. В тот же день, когда она пела — в Эхо-инспекции пятого округа провели плановую переоценку. Сто сорок восемь человек переведены с базового тарифа на сниженный.

— Она точно не выбирает места, — тихо сказал Данте. — Она выбирает людей. Тех, кому больно. Тех, кого только что обидела Система.

— Утешитель, — пробормотал Виктор. — Она ходит туда, где плачут.

Вечером каждого дня Виктор поднимался на четвёртый этаж и отчитывался Стекловой в режиме «Тишина».

Первый день — коротко: «Зацепок пока нет. Только маршруты и предположения».

Второй день — уже подробнее: «Сужаем район. Зона Гармонии №7, промышленный сектор»…

Стеклова слушала молча. Утром третьего дня, когда Виктор сказал, что они идут в Зону Гармонии вдвоём с Данте, без инспекторов, она долго смотрела на него.

— Это ваше решение, Кафка. Но напоминаю: сегодня — третий день. Завтра утром срок истекает. У меня нет права просить у Жюри о продлении. Они начнут действовать сами. И тогда это будет уже не расследование, Кафка. Это будет акция.

— Понимаю.

— Сомневаюсь... — жёстко ответила куратор. — Но время у вас ещё есть. Используйте его!

Виктор вышел из кабинета Стекловой с тяжело колотящимся сердцем. Напряжение последних дней сказывалось всё сильнее.

Спускаясь по лестнице на свой этаж, он встретил Казимиру. Та несла стопку свежих театральных афиш, прижав их к груди.

— Кафка, ты выглядишь так, будто тебя пропустили через центрифугу, — заметила она, притормозив и окинув его цепким взглядом. — Вы там с Лоркой что, маньяка-плагиатора ловите? Третий день из кабинета не вылезаете.

— Вроде того, — коротко отозвался Виктор, стараясь быстрее обойти её. Ему сейчас меньше всего хотелось пускаться в светские беседы. — Работы много.

— Ладно-ладно, секреты конторы, — хмыкнула Казимира, ничуть не обидевшись. — Передавай привет Данте. Скажи, пусть не забывает старых друзей, когда закончите спасать мир.

— Обязательно передам, — кивнул Виктор и поспешил к выходу.

Зона Гармонии №7 оказалась не такой, как Данте себе представлял.

Она примыкала к тому самому кварталу, куда он накануне забрёл почти случайно — только с парадного входа, а не с задних переулков.

Данте ожидал увидеть что-то демонстративное — коммуну за забором, палаточный лагерь, гетто с лозунгами. Только тише: меньше экранов, меньше рекламных строк, меньше автоматических приветствий. Больше лавочек, занавесок в окнах и людей, которые разговаривали, не глядя на браслеты.

Некоторые носили биосенсоры, некоторые — нет. Никто не прятался. Просто жили.

Виктор заметил первым: в Зоне не было ни одного городского экрана. Ни одного баннера к Юбилею. Ни одного портрета Рембо.

Это не было запрещено. Это было выбрано.

У входа в общинный центр их встретила пожилая женщина с короткими серебристыми волосами.

— Меня зовут Лидия, — представилась она. — Дежурная по городским вопросам общины. Если вы за пожарной инспекцией — выход там. Если вы за нашими чувствами — мы их не продаём.

Виктор показал свой жетон.

— Следователь Кафка. Антиплагиат. А это — эксперт Лорка. Мы ищем женщину. Примерно двадцать пять — тридцать лет. Тёмные волосы. Читает стихи и поёт в разных районах города. Не берёт Эхо. Возможно, бывает в вашем квартале.

Лидия посмотрела на него без враждебности. Но и без желания помогать.

— У нас бывают многие, мы открытая община. Не секта и не крепость.

— Мы не собираемся задерживать её. Нам нужно только поговорить.

— Все так говорят. А делают потом иначе.

Данте решил вмешаться:

— Лидия, мы слышали её голос. Запись. И пришли не для того, чтобы наказать. Мы хотим понять.

Женщина задумчиво посмотрела на него. Кивнула.

— «Понять» — хорошее слово. Редкое в вашей службе, — она помолчала. — Мы не знаем имён тех, кто не хочет их называть. А сами не спрашиваем. Некоторые приходят, сидят у фонтана, покупают хлеб у Иосифа. Потом уходят.

— А если кто-то из них поёт?

— Здесь многие поют, мастер Лорка. Для себя, для других, но не для браслетов, — она чуть наклонила голову. — Разве это тоже запрещено?

— Нет. Не запрещено, — осторожно сказал Данте.

— Вот и хорошо. Походите, поспрашивайте. У нас свободная община. Разговаривать с вами у нас тоже не запрещено.

Они побродили по Зоне ещё около часа.

Данте разговаривал с людьми — осторожно, не как следователь, а как человек, которому интересно. Но никаких зацепок не нашли. Старик у фонтана рассказал, что здесь живут около трёхсот человек, но точного числа никто не ведёт. Что обеспечивают они себя трудом — чинят, пекут, строят, учат детей. Что Эхо-обмен у них возможен, но большинство им не пользуется.

— Почему? — спросил Данте.

Старик пожал плечами.

— Мне семьдесят четыре года, сынок. И когда я говорю правнуку «я тебя люблю», это должны быть просто слова любящего прадеда, а не сигнал о платеже...

Данте молчал. Он вспомнил Фила — его спокойный голос, руки в пятнах краски, два дерева на стенах. И подумал: может быть, они не такие уж и «молчащие». Может быть, они просто говорят на другом языке.

За Зоной начинался промышленный сектор. Потрескавшийся асфальт, стены с пятнами сырости, бывшие склады и мастерские. Здесь жили те, кому не хватало даже общины: одиночки, «мягко скорректированные», временные рабочие без устойчивого профиля. Кто-то перебивался случайными подработками, кто-то — базовым пакетом. И почти все выглядели так, будто давно перестали ждать от жизни сюрпризов.

У колонки женщина в платке вспомнила темноволосую: «читала детям». У сапожника в мастерской — тоже: «сидела у стены, будто слушала город». Имени не знал никто. Виктор даже засомневался, говорят ли они правду, или просто придумывают...

Когда они уже покидали район, к ним подошёл продавец хлеба из общины, сухой старик по имени Иосиф.

— Девушка с серым рюкзаком. Всегда берёт только вчерашний хлеб. Он дешевле. Платит не Эхом, а работой — помогает мне разгружать ящики по утрам, — он не смотрел Виктору в глаза. — Но я вам этого не говорил.

— Почему говорите?

— Потому что она попросила. Сказала, что вы придёте, — Иосиф достал из кармана фартука сложенный вчетверо листок бумаги. Пожелтевший, затёртый по краям. — Вот, просила передать. Но я не хочу, чтобы вы ещё раз приходили. Здесь люди нервничают от ваших жетонов.

Виктор взял листок.

— Когда она это оставила?

— В тот день, когда пела на площади.

И Иосиф вернулся к своей лавке, будто разговора не было.

Виктор развернул бумагу.

На ней — ровным, красивым почерком, без единой помарки — было написано:

«Вы слышали голос. Теперь послушайте тишину.

Спросите ФАКТУРУ, кто написал «Песню Пробуждения».

Не тот ответ, который она даёт.

А тот, что она не может дать».

Данте читал через плечо Виктора. Они стояли посреди пустой улицы, между старыми складами, и ветер трепал края листка.

Несколько секунд никто не говорил.

— «Песня Пробуждения», — первым нарушил тишину Данте. — Песня, с которой началась Революция.

— Она предлагает нам проверить авторство Рембо? — прошептал Виктор.

Это было почти как произнести вслух сомнение в восходе солнца.

Данте не ответил. Он смотрел на почерк. На бумагу — из той породы, которую давно не делают для повседневных записок. На ровные, уверенные буквы — не торопливые, не нервные. Буквы человека, который давно знал, что напишет, и терпеливо ждал, когда написанное прочтут.

— Виктор, — тихо сказал Данте. — Эта бумага старше её.

— Я заметил.

— А этот почерк… — Данте провёл пальцем по строке, не касаясь бумаги. — Этот почерк принадлежит тому, кто давно перестал бояться.

Ветер дунул из переулка. Листок в руках Виктора вздрогнул.

— Она знала, что мы придём, — сказал Данте. — Сначала — туда, где боль. Потом — туда, где она оставила след. Эти четыре эпизода — они не только для тех людей, которых она утешала. Это для нас.

Виктор медленно сложил листок и спрятал его во внутренний карман кителя.

— Она специально привлекала внимание Антиплагиата? — спросил Виктор.

— Скорее всего, — кивнул Данте.

— Зачем?

Данте посмотрел на старые склады, где вели серую и однообразную жизнь получатели стандартных соцпакетов, на Зону Гармонии, которая тихо жила своей жизнью за их спинами. На город, который вокруг них спокойно продолжал дышать осенней прохладой.

— Не знаю. Но человек, который провоцирует Антиплагиат на то, чтобы тот его искал, — это либо человек, которому уже нечего терять, либо…

— Либо?

— Либо она знает что-то такое, ради чего готова рискнуть.

Они пошли к остановке транспорта. Молча.

Каждый думал о своём.

Данте думал о голосе без имени — и о том, что впервые за три года услышал в чужой колыбельной что-то, чего не мог описать словами.

Виктор думал о последней фразе Стекловой: «Не позволяйте красивому голосу посеять в вас сомнения».

Сомнения уже были посеяны.

Вопрос был лишь в том, что из них вырастет.