Виктор напрягся, и Глеб это заметил.

— Что? Я же сказал «если». Я оптимист. Мрачный, но оптимист.

Он потянулся к кабелю у стены и выдернул его из порта. Один из экранов погас.

— Что ты делаешь? — спросил Виктор.

— Уменьшаю количество свидетелей. Это не «Тишина», не мечтайте. Просто часть моего хозяйства на пару минут станет глухой. Камер здесь нет — запрещено по протоколу. А вот какой-нибудь акустический дублёр наверняка вшит в обычный профиль. Потом я скажу, что менял кабель. Я постоянно меняю кабели. Все знают, что я неаккуратный человек.

— А если проверят?

— Тогда выяснится, что я действительно менял кабель. Лучшее прикрытие — правда, которая выглядит как бардак.

Он открыл на экране второе окно, третье, четвёртое. Побежали строки.

Зелёные, обычные, спокойные.

Сначала ФАКТУРА отвечала быстро. Слишком быстро, как опытный библиотекарь, который ещё до конца вопроса знает, на какую полку тянуться.

Канонический корпус: загружен.

Текстовый слой: доступен.

Музыкальный слой: доступен частично.

Регистрационный слой: доступен.

— Частично? — тихо спросил Данте.

— Не комментирую, — сказал Глеб. — Я вообще здесь декоративный.

Он запустил следующий фильтр.

Запрос: сравнительная эволюция канонических версий.

Статус: разрешён.

Приоритет: учебный.

— Пока идёт, — прошептал Глеб. — Пока она думает, что мы студенты с плохими намерениями и хорошей маскировкой.

— А потом?

— Потом она поймёт, что студенты не могут знать таких слов.

Виктор стоял за его спиной, скрестив руки. Данте — у соседнего экрана. В кабинете вдруг стало отчётливо слышно, как гудят серверы за стеной. Раньше этот звук казался обычным. Теперь — как дыхание большого спящего зверя.

На экране появился первый ответ.

Произведение: Песня Пробуждения.

Официальный автор: Вольфганг Рембо.

Статус: Канон-0.

Дата канонической фиксации: День Революции Чувств.

Глеб откинулся на спинку кресла.

— Вот. Это тот ответ, который она даёт.

— А нам нужен тот, который она не может дать, — тихо сказал Данте.

— Прекрасно. Я уже ненавижу записку, которую не видел.

Глеб открыл скрытую панель. Его пальцы замедлились. Он перестал шутить.

— Теперь разделяем слои.

На экране возникла схема: текст, музыка, метаданные, сигнатура резонанса. Линии расходились, как жилы под кожей.

Текстовый слой: анализ...

Музыкальная матрица: анализ...

Первичная фиксация: запрос...

Строка зависла. Одна секунда. Пять. Десять.

Глеб нахмурился.

— Она не должна думать так долго.

— Почему? — спросил Виктор.

— Потому что для неё это старая песня. Канон-0. Должна отвечать мгновенно.

Экран мигнул, и на долю секунды появилась строка:

Первичная фиксация: 732 дня до Революции Чувств.

Строка висела секунду — и исчезла.

На её месте появилось:

Первичная фиксация: День Революции Чувств.

Глеб не двигался.

— Ты видел? — спросил Данте.

— Нет, — сказал Глеб.

— Глеб.

— Я сказал «нет», потому что мне так спокойнее.

Виктор наклонился к экрану.

— Она исправила ответ.

— Или кто-то исправил ответ, — сказал Глеб уже без юмора.

Второй экран вспыхнул жёлтым.

Внешний контур наблюдения: подключён.

Источник: не определён.

Приоритет: выше служебного.

Глеб побледнел.

— Это плохо.

— Насколько?

— Если бы в пустыне начался дождь, я бы сказал: ковчег строить уже поздно.

— Кто это? — спросил Виктор, кивнув на экран.

— Не знаю. Не наш контур, не Антиплагиата. И не учебный. И не муниципальный. Приоритет выше служебного. Я таких не должен видеть.

— Но видишь.

— Именно поэтому мне хуже.

Третий экран, который Глеб не трогал, вдруг открыл новое окно. Сам.

Все трое замолчали.

В окне появлялись строки — медленно, будто кто-то набирал их изнутри системы.

Текстовый слой: В. Рембо.

Первичная текстовая фиксация: день Революции Чувств.

Музыкальная основа: источник не установлен.

Статус музыкальной основы: закрыто.

Первичная фиксация музыкальной основы: 732 дня до Революции Чувств.

Уровень доступа: недоступен.

Глеб прошептал:

— Она не должна была это показать.

— ФАКТУРА? — спросил Данте.

— Или не ФАКТУРА.

Окно дрогнуло. Поверх данных появилась новая строка.

Запрос выходит за пределы допуска.

Сеанс будет завершён.

Глеб резко выпрямился.

— Нет-нет-нет, милая, мы так не договаривались.

Он начал что-то вводить. Быстро. Слишком быстро.

— Глеб, что ты делаешь? — спросил Виктор.

— Карьерную глупость. Запомните этот момент: именно сейчас я совершаю карьерную глупость.

Красная строка мигнула.

Сеанс будет завершён через 10 секунд.

— Глеб!

— Молчи, Виктор, я почти счастлив!

9.

8.

7.

Он выдернул второй кабель, одновременно нажал две клавиши и ударил ладонью по старому физическому выключателю под столом. Один из экранов погас. Второй замер. Третий продолжал показывать четыре строки.

Глеб схватил бумажный стикер и быстро переписал данные рукой.

— Что ты делаешь? — спросил Данте.

— Сохранять нельзя, фотографировать нельзя, распечатать нельзя. Бумажный стикер — наш маленький дореволюционный друг.

3.

2.

1.

Экран погас.

В кабинете стало темнее.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом на самом маленьком мониторе, том, который показывал состояние терминала, — появилась строка:

Запрос зарегистрирован.

Регистрация отложена.

Глеб медленно сел.

— Так не бывает, — ошарашенно прошептал он, не отводя взгляда от экрана.

— Что это значит? — спросил Виктор.

— Это значит, что нас увидели.

— И?

Глеб перевёл немигающий взгляд на следователя.

— И кто-то... пока не дал нас сдать.

На экране мигнула ещё одна строка. На этот раз без системного кода.

Не повторяйте.

Она висела на экране всего три секунды. Потом исчезла.

Глеб закрыл глаза.

— Я ухожу в монастырь. Есть у нас где-нибудь монастыри без ФАКТУРЫ?

— Нет, — сказал Данте.

— Тогда просто выключите меня...

Они вернулись в кабинет Виктора около половины третьего ночи. Здание Антиплагиата казалось вымершим — только тусклый свет в коридорах да низкий, теперь уже тревожный гул серверов ФАКТУРЫ на четвёртом этаже.

Город за окнами ещё спал, окутанный тем сизым, неуютным светом, который обнажает всё, что днём скрывает солнце. Внизу по бульвару прошёл первый уборочный робот, издавая ритмичное поскрипывание. Фонари ещё горели, но их желтизна уже казалась болезненной на фоне бледнеющего неба.

На столе лежали две бумаги. Два приговора их прежнему спокойствию.

Первая — записка неизвестной женщины. Вторая — бумажный стикер, на котором Глеб торопливым почерком зафиксировал невозможное:

«Песня Пробуждения».

Текстовый слой: В. Рембо.

Первичная текстовая фиксация: день Революции Чувств.

Музыкальная основа: источник не установлен.

Статус музыкальной основы: закрыто.

Первичная фиксация музыкальной основы: 732 дня до Революции Чувств.

Уровень доступа: недоступен.

Виктор сидел за столом, положив ладони по обе стороны от бумаг. Данте стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу. Город за окном казался чужим.

— Семьсот тридцать два дня, — наконец произнёс Данте. — Два года до Революции. Музыка уже была написана. И она не принадлежит ему. У нашего мира фальшивый эталон.

— Мы не можем утверждать это наверняка, — голос Виктора звучал сипло. — «Источник не установлен» может означать технический сбой. Потерю данных при переносе из старых систем...

— Виктор, хватит, — Данте резко обернулся. — Мы оба видели, как ФАКТУРА забилась в судорогах. Она знает имя. Но…

Виктор медленно поднял руку и положил ладонь на стикер, словно боялся, что тот улетит.

— ФАКТУРА не должна была это показать, — тихо сказал он.

— Но и не могла это стереть, — ответил Данте. — База Шедевров создавалась уже после Революции. Когда строили Систему, одной из первых задач было собрать и каталогизировать всё дореволюционное искусство. Миллионы произведений. Музыка, стихи, картины, книги, фильмы, спектакли, танцы. Всё, что люди создали до того, как Рембо вышел на площадь.

— Я знаю. Это есть в учебниках.

— Да. Но в учебниках не написано вот что: кто-то из тех, кто занимался каталогизацией, нашёл эту мелодию. Нашёл — и узнал её. Узнал в ней основу «Песни Пробуждения». Мелодию, от которой плакали тысячи людей на площади. Мелодию, которая стала фундаментом всей Системы Эха.

Виктор провёл ладонью по лицу.

— Если это всё правда… то «Песня Пробуждения» — это…

— Плагиат, — тихо закончил Данте. — От неё плакали тысячи людей. Она стала фундаментом всей системы Эха. По ней мерят все произведения искусства. Все чувства... А она была чужой.

Виктор поднял взгляд.

— Мы не можем отдать это Стекловой.

— Нет, — согласился Данте

— Даже если она спросит напрямую.

— Верно.

— Но мы ещё не нашли связь Песни Пробуждения с колыбельной и этой женщиной...

Данте подошёл к столу и взял в руки записку.

— Она знала, какой ответ мы найдём. Она вела нас.

— Мы не знаем зачем.

— Знаем, — возразил Данте. — Она хочет, чтобы мы увидели то, что скрывают.

Виктор хотел что-то сказать, но в этот момент его браслет издал короткий сигнал. Один раз. Без сообщения. И в тот же миг за дверью кто-то сухо закашлялся.

Они оба замерли.

Виктор посмотрел на браслет. Потом на дверь.

— Выключи свет, — тихо сказал он.

Данте щёлкнул выключателем. Кабинет погрузился в темноту — только голубой огонёк спящего терминала мерцал в углу.

Виктор подошёл к двери и прислушался. В коридоре было тихо. Слишком тихо.

— Мы сворачиваемся, — сказал он. — Утром я должен быть у Стекловой. У нас есть три часа. Иди домой, Данте. Переоденься. Попробуй смыть с себя эту ночь.

— Что ты ей скажешь?

Виктор замер. Его лицо казалось высеченным из серого камня.

— Скажу, что мы просчитали её психотип. Что эта женщина — социальный «утешитель». Скажу, что её появления привязаны к зонам социальной боли — закрытым центрам, больницам. Это логично, куратор это примет.

— А про остальное?

— Про остальное я буду молчать.

Данте кивнул.

— До утра, — произнёс он.

— До утра, — повторил Виктор. — Если оно ещё будет спокойным.

Данте ушёл, и Виктор остался в кабинете ещё на несколько минут. Он подошёл к сейфу, открыл его, убрал туда оба клочка бумаги. Потом закрыл и долго стоял, глядя на металлическую дверь.

В коридоре за стеной послышались шаги. Кто-то опять прошёл мимо кабинета не останавливаясь. Но шаги были слишком ровными. Слишком спокойными.

Когда Виктор вышел из кабинета, в коридоре никого не было.