Глава 6. Непростые решения

Данте вернулся домой в четвёртом часу утра.

Квартира встретила его стерильной тишиной. Он не стал зажигать свет, а лишь скинул верхнюю одежду, разулся и прямиком прошёл в ванную. Встал под душ. Горячая вода обжигала плечи, но не помогла избавиться от озноба. В голове без конца прокручивались события последних часов.

Ответ ФАКТУРЫ. Записка на старой бумаге. И серые плащи.

Серые плащи…

Данте медленно поднялся. Ноги сами повели его по коридору, мимо спальни, к закрытой двери в самом конце. Это была комната Инес. Её маленький музыкальный мир.

Он не был здесь три года — с того самого дня, как её не стало. Он боялся, просто физически не мог заставить себя переступить этот порог. Ему казалось, что если он откроет дверь, то окончательно признает: музыка здесь больше не зазвучит.

Последними, кто заходил сюда, были те странные люди. Двое мужчин в серых плащах без опознавательных знаков. Они представились полицейскими. Но теперь Данте понимал, что это было не так. Детективы из «криминалки» всегда пахли табаком, дешёвым кофе и усталостью. А эти двое пахли озоном и холодом.

Данте повернул ручку. Дверь тихо скрипнула.

В комнате пахло пылью и старой древесиной. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь щель в неплотно задёрнутых шторах, Данте увидел пюпитр, кресло и пустой скрипичный футляр, лежащий на низком столике. Скрипку украли в ту ночь, но этот дешёвый, потёртый футляр полиция нашла в мусорном баке неподалёку от места преступления и вернула ему.

Данте подошёл ближе и взял футляр в руки. Открыл. Внутри было пусто. Только слабый запах канифоли ещё держался. Поэт осторожно провёл рукой по бархатной обивке внутри футляра. Данте закрыл футляр и медленно опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Закрыл глаза.

Мысли, которые он так старательно отгонял все эти годы, теперь сложились в чёткую, безжалостную картину. Обычные грабители не стали бы выкидывать футляр — в нём удобнее нести инструмент. И обычные детективы криминальной полиции не стали бы так целенаправленно изымать все нотные тетради, игнорируя другие вещи Инес.

Они искали не зацепку. Они искали её музыку. Нотные записи того самого произведения с «нестандартной сигнатурой», которое Инес передала в Совет кураторов. Точно так же, как сейчас параллельно с ним и Виктором искали незнакомку…

Что же на самом деле произошло с тобой, родная?..

— Вы выглядите уставшим, Данте, — внезапно раздался из угла мягкий, синтезированный голос Музы. — Ваш эмоциональный фон критически снижен. Рекомендую бодрящий тёплый чай, дыхательную практику и проекцию летнего леса. Включить?

Данте вздрогнул, вырванный из оцепенения.

— Отключись, Муза, — резко бросил он.

— Но протокол заботы предписывает…

— Полное отключение! Ручной режим! — рявкнул Данте.

Индикатор ИИ на стене обиженно мигнул красным и погас.

Данте вышел из комнаты Инес, осторожно, без скрипа закрыл за собой дверь и чуть задержал пальцы на дверной ручке.

Пройдя в спальню, он лёг в постель, уставившись в тёмный потолок. В темноте перед ним снова возникла записка на старой бумаге. И он понял: если они сейчас отступят, то так и не узнают, была ли смерть Инес случайностью или… чем-то ещё. И он не сможет жить, не зная этого.

До утра он так и не заснул.

Виктор пришёл домой с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым сердцем.

Его квартира, просторная и обставленная со сдержанным вкусом, казалась сейчас пустой и холодной. Клара ещё не переехала к нему — они оба ценили своё личное пространство, хотя Виктор всё чаще ловил себя на мысли, что хочет видеть её здесь каждое утро. Вот и сейчас ему её очень не хватало…

Он сел на кухне, даже не сняв форменного кителя. В голове билась одна назойливая, мучительная мысль: надо всё рассказать Стекловой.

Укрытие улик от Старшего куратора, самовольные запросы в закрытые архивы через техника — это уже не просто нарушение инструкций. Это преступление. Он следователь Антиплагиата. Вся его жизнь, вся его карьера была построена на верности Кодексу. Если эта незнакомка решила играть с ними в свою странную игру, где гарантии, что она делает это из лучших побуждений? Может быть, всё это — искусно сфабрикованная фальшивка? Провокация? И он сейчас играет на стороне противника? Но, с другой стороны, если это была провокация, зачем ей понадобилось петь в больничных дворах?

Внезапная мысль пронзила Виктора насквозь. А что, если это проверка? Проверка его и Данте на лояльность, устроенная самим Высоким Жюри?

Виктор застонал и потёр виски.

Он вспомнил отца. Отец был офицером муниципальной полиции, погибшим при задержании, когда Виктору было шестнадцать. После смерти матери отец заменил ему всех. Он был образцом кристальной честности и верности Системе, но при этом оставался тёплым, любящим человеком. Доброжелательным, без нервного надрыва, всегда верящим в то, что закон защищает людей. «Никогда не лги тем, кому служишь, сын, — любил повторять отец. — Ложь ржавеет и разъедает того, кто её носит».

Если он завтра солжёт Стекловой, он предаст память отца. Что будет с ним и Данте, если они ошиблись и попались на крючок? Это не просто конец карьере… А что будет с Кларой, если её возлюбленного объявят изменником Системы?

А если он скажет правду… возможно, всё ещё можно будет свести к выговору, проверке, служебному взысканию. Он сам не верил в эту мысль до конца — и именно поэтому так упорно держался за неё.

Его размышления прервал мягкий сигнал домашнего коммуникатора. Звонила Клара. Виктор бросил взгляд на браслет и мысленно выругался: он забыл вывести его из автономного режима ещё после посещения Зоны Гармонии.

— Виктор? — её голос звучал чуть взволнованно, но тепло. — Наконец-то. Ты где пропадал? Я заходила к тебе вечером после репетиции, но тебя не было. И браслет был вне зоны доступа.

— Прости, Клара, — Виктор постарался придать голосу бодрость. — Работа. Затянулось совещание, пришлось спуститься в архивы… там глушилки.

— Что-то случилось?

— Просто работа.

Пауза.

— Ты не обязан мне рассказывать. Но если тебе нужно, чтобы кто-то просто молчал рядом — я могу приехать.

Виктор закрыл глаза.

— Нет. Спасибо. Пока доберёшься, мне уже на работу собираться надо будет.

— Хорошо, — она помолчала ещё немного. — Виктор?

— Да.

— У тебя всё получится. Ты у меня самый… ну, ты знаешь.

Он не ответил. Просто сидел и слушал её дыхание в трубке.

— Я люблю тебя, — сказал он наконец.

— А я — тебя.

Даже через искажённый связью голос Виктор понял, что Клара улыбается.

— Попробуй хоть немного поспать.

— И тебе спокойной ночи.

Вызов оборвался.

Виктор остался сидеть в темноте. Он думал о том, что Клара не знает, во что он влез. И о том, что если он ошибётся — она может пострадать вместе с ним. Он может разрушить жизнь Клары в тот самый момент, когда она стоит на пороге триумфа. Нет. Утром он всё расскажет Стекловой. Так будет правильно. Данте, если остынет, поймёт.

Должен понять...

Он так и сидел на диване, пока не начало светать. Он всё ещё не знал, что именно скажет Стекловой. Но знал, что решение нужно принять до восьми утра.

Данте вышел из дома пораньше. Утренняя прохлада немного остудила пылающую голову. Купив у Марии два неизменных стаканчика кофе и свежие булочки, он направился к управлению.

У фонтана, как обычно, сидел Тим Гойя. Увидев поэта, мальчишка просиял и быстро перебрал струны, выдавая чистую, светлую мелодию — ту самую, которую играл несколько дней назад, но теперь она звучала закончено и целостно.

— Мастер Лорка! Я её доделал! — гордо заявил Тим.

Данте остановился. Мелодия действительно была прекрасна. В ней не было ни капли фальши, ни единого слабого момента.

— Это очень хорошо, Тим. По-настоящему хорошо, — искренне сказал Данте.

— Я думаю подать её на конкурс «Голос соседа», — мальчик смущённо шмыгнул носом, — но там жёсткие правила… Я уже ходил в Комиссию…

— И что тебе там сказали?

— Сказали, что моя нотная запись «не соответствует требованиям к подаче музыкального произведения». Что нужно переписать в нормальном виде. Что иначе они не могут принять, — Тим вздохнул. — Дали час на исправление. Сказали — если за это время приведёшь в порядок, заявку зарегистрируем сегодня. Если нет, приходи завтра с правильной записью.

— Покажи.

Тим достал из сумки толстую тетрадь и протянул Данте. Тот открыл.

Это были, в общем, ноты. Но рядом с пятью линейками, между ними, под ними и над ними — была разноцветная россыпь карандашных пометок. Маленькие красные палочки. Зелёные кружочки. Синие волнистые линии. Жёлтые точки. Иногда — короткие штрихи, идущие наискось через нотный стан. Это походило не на партитуру, а на карту местности, нарисованную человеком, который однажды прошёл по этой местности ночью и теперь пытается вспомнить дорогу.

Тим смотрел на него настороженно.

— Это что? — спросил Данте.

Тим покраснел.

— Я ноты плохо знаю, — сказал он торопливо, словно оправдываясь. — Меня дед учил, но мало. Я в основном играю, как помню. А чтобы не забывать, я помечаю. Красная палочка — это где надо громче. Зелёный кружочек — где звук надо отпустить не сразу, а как будто… ну… дать ему ещё чуть-чуть пожить… Жёлтая точка — где совсем легонько, как будто струну чуть-чуть тронуть. Синяя волна — это…

Он запнулся, подбирая слово.

— Это где надо чувствовать.

— Чувствовать?

— Ну, да. У меня бывает место, где надо не так нажать, а будто услышать, что нажимаешь. Я не знаю, как объяснить.

Данте кивнул. Несколько секунд он рассматривал страницу — внимательно, как преподаватель, привыкший вглядываться в чужие черновики. Аккуратные значки, разноцветный ритм. Не ноты. Не совсем ноты. Но для Тима это было точнее нот. Личный язык, на котором мальчик объяснял себе музыку до того, как музыка соглашалась стать правильной записью. Тетрадь маленького человека, который придумал свой способ помнить мелодию. Красная палочка. Зелёный кружочек. Жёлтая точка — где совсем легонько…

Странная, трогательная подростковая система.

— Глупо, да? — спросил Тим.

— Нет, — сказал Данте. — Не глупо.

— Они там сказали, что это не нотная запись. Что эксперты этого не разберут.

— Разберут только то, к чему привыкли, — заметил Данте.

Он закрыл тетрадь и вернул её Тиму.

— Тим. Не торопись.

— Они мне сказали принести сегодня...

— Принесёшь завтра, ничего страшного. Работы на конкурс будут приниматься ещё две недели. А завтра — это тоже сегодня, только чуть позже, — Данте посмотрел на мальчика прямо. — Если ты сейчас в спешке начнёшь всё переписывать, ты потеряешь то самое, ради чего ты вообще решил подать. Свою запинку. Свою индивидуальность.

— А если я не успею?

— Успеешь. Иди домой. Сядь спокойно. Перепиши ноты так, как требуют. Но рядом, в той же тетради, сохрани свои пометки. Принеси завтра. Время у тебя ещё есть.

Тим помолчал, глядя в свою тетрадь.

— Они всё равно скажут, что мои значки лишние.

— Скажут. Но примут. Ты будешь играть со своими пометками. А они — смотреть на ноты без них.

Тим медленно кивнул.

— Спасибо, мастер Лорка.

— Главное — не торопись.

Тим кивнул, закрыл тетрадь и вдруг спросил:

— Вы всю ночь не спали? У вас такие глаза… Будто вы стихи писали до самого рассвета.

— Можно сказать и так, — Данте не стал его разубеждать. Зачем ребёнку знать, какая тьма кроется за этой бессонницей.

— Наверное, это были очень сложные стихи, — философски заметил Тим, укладывая гитару в потёртый чехол. — Мой дед всегда говорил: настоящая песня не придумывается. Она просто прячется в тишине. И чтобы её услышать, нужно сначала убрать лишний шум.

Данте замер. Слова мальчишки, брошенные вскользь, без всякой задней мысли, ударили как разряд тока. Убрать лишний шум… Шум, который не даёт выбраться из тишины настоящим песням… Музыке Инес, колыбельной незнакомки…