По помещению ходили люди, немного, но попадались даже бабы в юбках, они, как оказалось, не только выглядели приятно, но и пахли. Меня, впрочем, по пути к заветным дверям, все время дергали, и я был вынужден топать вместе с конвоем. Судя по тому, что народ, в основном, от нас конкретно шарахался, я мог заключить, что ментов тут не особо любили. Ну или меня. Или всех нас, вместе взятых. Как бы то ни было, ещё за одними дверьми набилось целое собрание, которое не шарахнулось никуда, более того, кажется, даже было радо нас видеть. Собственно, то были четверо моих знакомых с каким-то толстым мужиком во главе. Радость, которой светились их лица, впрочем, была сродни той, что плясала в глазах у слуг святой инквизиции, что ведёт еретика на допрос.

Капитан расположил меня прямо напротив них.

– Вы узнаете этих людей, подозреваемый? – официальным тоном изрек он.

"Он что, тупой?" – подумал я про себя, но вслух сказал :

– Ну конечно, кэп! Вот это – Жердь, вот это – Серёжа, это – Толстая, это – Фигуристая. Пятого жирного я не знаю, наверное, это – их главный? И кстати, где Инкассации? Они тоже были.

– Работники инкассаторской службы находятся в больнице, – ответил Жирный за всех. – А вы, дорогой мой, шутник, как я погляжу?

Я пожал плечами. С чувством юмора у меня всегда все было в порядке, мать говорила, что это от отца передалось и было единственным его достоинством. Говорила, она, куда чаще, что он при этом был дебилом, чего я, слава Богу, вроде бы не унаследовал.

– Итак, Константин, – прервал мои думы капитан, – вы признаете, что взяли этих людей в заложники во вторник третьего мая 2026 года?

– Признаю, – ответил я, – но мне, если честно, не оставалось ничего другого.

– Вы на всех, кого встречаете, с оружием набрасываетесь, вас так понимать? – снова влез начальник зелёных жилеток.

– Не на всех, – съязвил я, – но лично вас, дорогой мой, уже горю желанием хорошо чем-нибудь стукнуть.

Что тут началось… Все пятеро запричитали и замахали руками, впрочем, до меня никто при этом дотянуться не пытался, кроме директора, тот прямо попёр на меня, но его менты быстро тормознули. Капитан принял решение дать Жирному остыть за ненавязчивым распитием рюмки – другой валерьянки где-то у него в каком-то кабинете, и я мысленно понадеялся, что он будет похож на обезьянник. Всю остальную паству, впрочем, оставили на месте.

– Как же вы тут вообще оказались, Константин, вы это помните? – вновь продолжил он свой допрос, когда галдеж немного затих.

– По трубе, – я неопределённо мотнул головой в недра коридоров, – вроде бы вентиляционной. Хотя, я и сам могу показать, я примерно помню, где это. – Что ж, пройдемте, – вздохнул Кэп, и я, открыв створку двери, повёл честную компанию по коридору, так знакомо выкрашенному в зелёный цвет. Память вела меня безошибочно по закуткам и кулуарам здешнего, относительно большого подземелья, но я все-таки бормотал для пущей ясности всех остальных :

– Ящик, помню его. Здесь налево, потом прямо, потом направо, теперь дверь мясника. А, кстати, что с мясником – то? Живой?

– С каким ещё мясником? – глаза Андреева медленно полезли на лоб.

– Да с тем, что тут мясло рубил, – ответил я и толкнул плечом дверь в мясницкую. Толпа за мной ахнула.

Про расчленителя туш, по ходу, все забыли начисто, и теперь наблюдали картину смешную и грустную одновременно. Помню, смотрел я как-то фильм "пила", вот очень было похоже.

Мясник уже напустил лужу и даже не смог выплюнуть майку, просто сидел и смотрел на нас налитыми кровью глазами. Честно говоря, не знаю, как он так просидел часов эдак одиннадцать, не меняя позы и кажется, даже не попытавшись освободиться, но уж видимо таково было влияние эпохи – никто ничего не умел и не хотел, даже если дело касалось его собственной шкуры. Когда Фаруха, так, оказывается, звали парня, развязали, выяснилось, что его жажда мщения куда сильнее, чем жажда простая человеческая, и ментам пришлось приложить немало усилий, чтобы он не перегрыз мне горло, но его в итоге тоже куда – то увели и наша компания опять немного поредела, потеряв одного мента и Жердя с Серёжей.

– Ещё сюрпризы будут? – гробовым голосом произнёс следователь.

– Таких – нет, – успокоил я его, – он – единственный человек, который мне встретился до вот этих, в жилетках, – я кивнул на баб, молча топтавшихся в уголке, – пошли дальше?

Он кивнул.

Мы двинулись, и пройдя заветный поворот, очутились у той самой двери, с которой все началось.

– Вот, – сказал я, проходя в помещение, – правда, темно тут, как в туннелях между станциями.

Капитан пощелкал выключателем, но свет гореть не пожелал.

Один из ментов достал фонарик и осветил комнату. Все было как и тогда. Наклоненный кусок трубы, тряпки, пыль и затхлость.

– Оттуда я и пришёл, а вернее приполз, – сказал я, немного злорадствуя, глядя на их вытянувшиеся лица.

– Хорошо, допустим – сказал опер, – а до этого вы были где?

– Я ж, вроде, рассказывал, – сказал я, поднимая очи горе – в паучьей норе. По всему видать, эти твари умнее, чем с первого взгляда кажутся, однако…

Тут, как я понял, железные нервы капитана андреев пошли на излом. Он прописал мне в челюсть, искры заплясали в моих глазах, празднично освещая унылую, мрачную комнату.

– Что, щегол, фильмов насмотрелся, да? – заорал он мне в ухо, – ну щас тебе будет кино, ой какое кино! Гребаный торчок, мне больше делать нехер, как слушать твою бредятину?! – он долбанул меня ещё раз, и, видимо, окончательно распалившись, заорал совсем уж громко:

– А ну полезай, сука!!!

С этими словами он пнул меня под задницу, и я даже понял, куда надо лезть. Не, я хотел было попросить хотя – бы снять с меня браслеты, но его вид красноречиво говорил, что если он это и сделает, то вместе с моей шкурой. Ну я и пополз прямо как был. Не очень – то это было удобно, но тем не менее, куда приятней, чем получать непонятно за что зуботычины. К слову сказать, они у него были сильные, мой нижний зуб мудрости теперь это знал и уже шатался. Я потихоньку полз, ерзая по трубе, а снаружи раздавались голоса:

-Товарищ капитан, а может ну его, а? Лови его потом по всей вентиляции, чего доброго сбежит ещё… – узнал я голос Борова.

– Не ссать, Прокопчук, – одернул его опер, – куда он денется. Его слышно за километр, как он ползёт. Ничего, он ещё у меня поползает, много будет ползать – он как-то истерически при этом хохотнул.

Я не знаю сколько, изображая какого-то антропоморфного червя, извиваясь, продолжал я свой путь сквозь темноту, однако звуки скоро стихли и стало заметно холодать. Я остановился чтобы отдышаться и понять, что вообще происходит. Кажется, воздух поменялся. Да, он больше не был воздухом того Питера, тем коктейлем из запаха бензиновых паров, духов, еды, травы и фиг знает чего ещё, этот запах был тем старым, родным и… мёртвым.

Логичным было предположить, что если я провалился в прошлое через эту самую трубу, то и обратно мог попасть тем же макаром, что, видимо и сделал. Мне, если честно, не очень – то хотелось сюда, где на развалинах цивилизации копошилась горстка людей, склевывая крохи того лучшего и роскошного мира, что я только что имел счастье лицезреть и чувствовать. Однако, это он для тамошних обывателей был таким, хотя сомневаюсь, что они это как-то осознавали. Для меня же он был враждебен, как это ни странно, и поверни я обратно, уж Боров бы надо мной точно поглумился, как и все они. А потом – сидеть в кутузке, скорее всего, до самой Войны, а уж посидеть за решёткой я вполне смогу и тут. С другой стороны, принцип действия этой временной трубы был мне совершенно непонятен, как и то, куда она меня выплюнет в следующий раз. Сомнительное удовольствие угодить куда – нибудь в меловой период, где, на сколько я знал, обитали совсем не травоядные рептилии, ну или там в раннее средневековье, где на месте города, по слухам, было одно лишь непроходимое болото. Окончательно взвесив все "за" и "против", я решил, что будет всё-таки безопаснее выждать какое-то время и спросить у стариков, что же это такое все-таки было. Только нужно действовать осторожно. Психушек у нас в метро не строили, там с поехавшими разговор был короткий – либо сразу пулю в лоб, либо "добро пожаловать на улицу", что в принципе одно и то же, разве что первый вариант был на мой взгляд куда гуманней. Интересное, кстати, слово – гуманизм. Удивительно, как он ещё сохранился, хоть и несколько видоизмененный, до наших дней. Ведь там, где была напряженка с едой, люди всегда становились животными, а порой и хуже. То-ли это влияние старого титула "культурной столицы", то-ли с едой не так все было плохо. Интересно, что творилось где-нибудь в метро Москвы. Ну или в Нижегородском, если оно там было. Америку я в расчёт не беру, там, по слухам, метро построили не глубже обычного нашего подземного перехода,

и по – моему очень зря. С этими мыслями я вылез, наконец, обратно в норушкино логово. В норе все осталось без изменений, как положение трупов, так и их состояние. В этих берлогах почему-то обычно плюсовая температура, даже если зима на улице, и поскольку явно разлагаться ещё никто не начал, я сделал вывод, что времени здесь прошло не больше, чем там. Я приоткрыл крышку и понял, что все не совсем одинаково – тут уже наступил вечер. Это было плохо, учитывая, что на ночь на улице никто из людей не оставался, а те, кто оставались, уже никому ничего не рассказывали. Видимо, мне предстояло стать первым. Конечно, допереть тело Санька обратно до дома я и думать не смел, для этого нужно было больше людей и фильтров, но оборудование и оружие бросать не стоило, и любой на моем месте поступил бы так же – банальная экономия, не говоря о том, что даже мои шнурки с ремнем остались у Борова. Я снял с трупа противогаз, слава Богу целый, нацепил, проверил индикатор, и, кинув прощальный взгляд на то-ли нору, то-ли могилу, как мог быстро зашагал к дому. Чёрные тучи мыслей роились в моей голове и по мере приближения к станции давящее ощущение усиливалось. Как у нашкодившего ребёнка, перспектива задушевных разговоров с пристрастием грызла душу куда сильнее, чем могла бы местная фауна тело. После того, как я вспомнил, что у покойного Сани ещё оставалась мать, вся эта живность вообще начала казаться мне милой, чуть ли не до желания её погладить. Матерям ведь не объяснить, что мы не в бар к дяде Славику пошли и не грибы собирать. До конца дней своих они будут винить в произошедшем тебя, просто потому, что больше некого. И ещё предстояло объясняться с Особистом, как так вышло и куда ты смотрел. Тут уж перспектива была ничем не лучше довоенной, и я уже всерьёз подумывал, не повернуть ли мне обратно, когда понял, что уже почти пришёл. Вход маячил метрах в трехстах впереди, такой родной, такой знакомый, но все же, что-то в нем было не так. Приглядевшись, я понял, что именно. Вход был открыт. Этого не допускалось пока смотритель был наверху, в силу ядовитого воздуха и не в меру любопытных мутантов, более того, наказывалось по всей строгости военного времени, вроде как-то так говорил тот самый Особист. Дверь открывалась строго по условному сигналу, и ровно на столько, чтобы люди могли проскочить внутрь или наружу, и то, что я сейчас видел, этот зияющий чёрный проем, было похоже на склепы, которые я видел на старых картинках. Я застыл в нерешительности. Чутье давало понять, что что-то произошло, что-то очень плохое и лучшее, что можно сделать – это вообще туда не соваться, а здравый смысл указывал на уже начинающий барахлить фильтр и на то, что больше идти некуда. После некоторых раздумий я решил пойти на компромисс и выждать немного, авось что и удастся выяснить. Спрятавшись за обломком какой-то стены, я наблюдал. Ноги откровенно мерзли, в голове царил кромешный кавардак, я четко понимал лишь одно – долго я так не простою и мне придётся идти внутрь. Наверное, я напоминал пчелу, которая, улетев за мёдом и вернувшись, обнаружила, что её улей сгорел. Оставалась, конечно, смутная надежда на то, что смотритель уснул, что-то сломалось или я вообще сплю, но в таких ситуациях выдавать желаемое за действительное – смерти подобно, и что бы ни случилось, рассчитывать я должен непременно на худшее. Вопрос, что могло быть этим худшим? Наверное, захват или уничтожение станции. Техноложка давно добивалась нашего перехода под свою, как они говорили, юрисдикцию, и не исключено, что дипломатия, в конце концов, им надоела. В этом случае не все было плачевно, такие истории уже бывали, и жертвами они не сильно изобиловали. Захватчики понимали, что станция с населением, хотя и несколько строптивым, куда лучше, чем без него – еду себе они как-никак добывали и до этого, а теперь должны будут должны ещё и тебе. Но меня смущала открытая дверь. В случае даже самого упорного сопротивления наших, я сомневаюсь, что они бы стали отступать в пустоши поверхности, где их ждала бы неминуемая гибель от вечно голодных обитателей, с которыми, в отличие от оккупантов, договориться пока ещё никто не сумел. Складывалось такое чувство, что произошло нечто куда более страшное, вроде крысиного нашествия, когда – то на "Политехе". Тот прецедент потряс все обитаемое метро, потому как за пару минут была уничтожена целая станция, а именно человек пятьсот сгинуло в желудках здоровых и злобных тварей, моментально заполонивших собой все. Кто-то в такой ситуации вполне мог ломануться наверх, даже не думая, что там его ждёт, потому как страшнее крысиной орды мало что может быть. Если это произошло и с нами, где-то поблизости должны быть люди или их трупы в крайнем случае, заодно со снарягой, правда, какой от неё прок был сейчас – большой вопрос. Если же кто-то остался в живых, то должен был прятаться где-то поблизости и судорожно соображать, какого же хрена ему теперь делать. Надежда умирает последней, как говорил мне кто-то, и я решил, что обыск окрестностей – не такая уж плохая идея. Тем более, что сами окрестности станции были относительно безопасным местом – норушек всех вывели ещё на заре сталкерства, а тропы бродячих хищников тут не пролегали.

Я двинулся вдоль окрестных руин, тем не менее, насторожась и не выходя на открытые пространства, шаря по местности взглядом и не убирая палец с курка. Дышать становилось все труднее, и я уже хотел идти испытывать судьбу, как вдруг мои глаза резануло чем – то красным.

– Стой где стоишь! – услышал я чей-то смутно знакомый голос, искаженный маской противогаза.

Я застыл и поднял руки. До меня дошло, что это был луч коллиматорного прицела, сейчас, наверное, уютно расположившийся у меня на лбу.

– Кто такой? – услышал я снова, и тут меня осенило, кому голос принадлежал – Светлячок! А именно наш бессменный смотритель. Никогда бы не подумал, что этот немолодой уже добряк станет тыкать мне дулом в зубы.

– Это я, Сергеич! – крикнул я на столько громко, на сколько позволяла маска, – Костя! Костя со второго отсека!

Повисло напряжённое молчание.

"Только бы он не принял меня за какую – нибудь аномалию или доппельгангера" – про себя подумал я, вспоминая эти мрачные легенды и молясь, чтобы их не вспомнил Сергеич.