Когда Рома что-то додумывал, глаза его начинали плавать, точно от вранья. Возможно, так и было, но вранье его обладало чудовищной реалистичностью, и в какой-то момент я ей даже проникся. Представил, как трое молодых парней сидят за столом, дожимают последнюю бутылку водки, орут, плюются. Из их голов выползают самые разные демоны, и один за одним они нашептывают ребятам безумные вещи. Веселье под названием «карты, деньги» незаметно обзаводится двумя стволами. Свой ствол Рома пока что держит в кобуре, но, наблюдая за пьяными товарищами, долго в стороне не стоит. Уверенности в нем хватает, и инициатива медленно переползает в его руки.

– Я даж не помню, как все произошло, – сказал он, обращаясь к разбитой лампе на потолке. – Помню, что нашей девочке вдруг стало жарко и она разделась. На ней остались одни трусы. И усе.

Я снова вспомнил фотографию. На снимке невысокая, миниатюрно сложенная девочка. На тринадцать лет она не выглядела. Я бы сказал, что она старше, но до совершеннолетия еще не дотянула. Одета в легкую кофточку и модные джинсы. Светлые волосы расчесаны, как под линейку, брови выделены острыми углами. На губах едва заметный блеск, характерный только для девочек-подростков. С какой стороны ни глянь, от нее веяло скромностью и достоинством. Но рассказ Ромы не подчеркивал ни того, ни другого, лишний раз подтверждая, что монета имеет две стороны.

– Пока я соображал, че делать надо, два моих кореша, так их так, уже стояли без штанов и пытались привести свои колья в боевую готовность. Телка тоже оказалась не промах. Один из кольев сразу проглотила, второй сжала в кулак. Ну а свой я решил пустить по прямому назначению. Поставил ее раком, стянул трусы и засадил так, что она взвизгнула. Мы драли ее минут сорок, – сказал он и от приятных воспоминаний чуть не улетел. На лице его витало нечто среднее между блаженством и сосредоточенностью, и рот переставал кривиться только тогда, когда он затягивался сигаретой. – Я два раза кончил. Первый раз почти сразу, как только всунул. Там у нее горячо было и приятно. Я пару раз дернулся и чувствую, что уже не могу. Так я кончать стал, а сам этого еще не понял. Прикинь, боец. Вытаскиваю, а уже поздно. И так получилось, что я ей половину внутрь вдул, а половину наружу, – Рома потряс головой, а я невольно вздрогнул.

Если бы я взглянул на себя в зеркало, то увидел бы отражение чужого человека, бледного, как смерть, и испуганного, как ребенок. Перед глазами стояла ясная картина, как трое парней имеют малолетнюю девочку, причем делают это так искусно, словно опыта у каждого с горой, и за недостатком ощущений они пытаются импровизировать. В животе у меня словно завелся клубок змей, и от их укусов все во мне горело и покрывалось угольной пылью. Я не понимал, боль это или слабость, никакого удовольствия оно не несло. Меня будто задавливала какая-то сущность, и голос из ее чрева говорил, что мне через нее не переступить.

– Потом мы с корешем поменялись, и второй раз я кончил ей на лицо. Правда, долго пришлось подождать, а все потому, что мой кореш пытался ей в задницу засунуть, так его так. Телке то ли больно было, то ли неприятно, не знаю, – Рома поморщился. – Я сам никогда такой трюк не делал и особым желанием не горел. Потом член воняет, телка потеет. Никакого удовольствия ни тебе, ни ей. А мой кореш без этого не может, так его так. Он просто фанатеет от такого траха. Видел бы ты его глаза. Ему ни член ни жалко, ни телку.

Рома вздохнул, почесался и продолжил.

– Короче, стал он ей засовывать, а она ни в какую. Изворачивается, сопротивляется, стонет, в конце концов, разревелась и сказала, что больше не хочет. Свернулась комком на диване и лежит, еле дышит. Когда у телки, так ее так, идет смена настроений, дело добром не заканчивается. Надо было что-то решать. И я предложил еще догнаться. Водка оставалась, закуски, правда, не было, но никому она уже и не требовалась. Мы вдарили еще рюмок по пять. Настроение поднялось и шоу продолжилось.

Рома оторвался от подоконника, распрямил спину, потянулся, точно затомившись после долгого сиденья. Потом его руки выловили в воздухе предмет по форме, напоминающий футбольный мяч, бедра задвигались вперед-назад и Рома озвучил:

– Я стал ее спереди переть, а два моих кореша сзади, так их так, – он двигался плавно, будто подтанцовывал. Если бы я его не слушал, то наверняка бы рассмеялся. – Опять все затянулось. И кореши задолбали меняться каждые пять минут. Но из хорошего, так его так, стоит отметить, что дырку в заднице они ей все-таки просверлили.

Меня передернуло.

– Не без труда, конечно, – подметил Рома. – Без труда не выловишь и рыбку из пруда. Но их труд был оправдан. Дырень сделали, мама не горюй. На века.

Я представил, какое оправдание несет такой труд, и от мерзости захотелось захлебнуться. Я впал в странное для себя состояние, когда и уйти не можешь, и оставаться противно. А Рома продолжал лепить куски истории, которые оживали перед моими глазами, подобно призрачным сновидениям.

– Сначала один из моих корешей кончил ей в попу и отвалился. Потом ее начал гнать второй, так его так. Скоро и он отвалился, и мы остались вдвоем. У девки уже сил не было мой член во рту держать, я попробовал сзади пристроиться, потом увидел, какой они ей тоннель разворотили, и вернулся обратно. Мучать ее я не стал, подергал немного, и завершил, как полагается, на лицо.

Рома поклонился, точно артист после длинного монолога. Из его носа вытекла сопля. Он втянул ее и сплюнул в ту же раковину, куда бросил окурок.

– Да-а-м, – протянул он, – классная ночка была, так ее так. Повторить бы.

Он замолчал на несколько секунд, потом повернулся ко мне.

– Боец, – нахмурился он. – На тее лица нет. Ты че такой серьезный, так тебя так?

– Ничего, – ответил я.

Меня поражала одна вещь. Я учился в сельской школе, где прогресс любовных отношений виделся более тихим и замедленным. Для наглядности стоит привести пример: если кому-то удавалось заметить, как в темных уголках целуются школьники из одиннадцатых классов, это вызывало бурю эмоций, и слухи о таком событии расходились, подобно взрыву. О них говорили даже те, кого в принципе никогда ничего не интересовало. Когда я переехал в город, оказалось, что поцелуи для девочек и мальчиков в старших классах уже не вот какая роскошь. Молодежь здесь взрослела раньше, и находились девочки, которые класса с восьмого свободно занимались сексом. Мальчики немного запаздывали, но не настолько, чтобы к одиннадцатому классу еще не увидеть настоящую женскую грудь. Полную отрешенность от романтических отношений имели лишь те, чей характер в совокупности с удачей действовали порознь.

Я прожил в городе уже достаточно и познал немало примеров, чтобы поверить в эту истину, но не тут-то было. Ощущение, что подобное выглядело, как в фильме с выдуманным сюжетом, присутствовало по сей день. Наверное, поэтому рассказ Ромы так повлиял на мой внутренний мир.

– Переживаешь, наверное, за девчонку? – хихикнул Рома. – Не переживай. Все с ней нормально, так ее так. Шлюхи подольше нашего живут. Беспокоиться за них не стоит. Чем больше за девку беспокоишься, тем хуже для себя. Я это правило давно выучил и пользуюсь им при каждом удобном случае. Девки так устроены, чем больше о них думаешь, тем меньше они думают о тебе. И наоборот. Поэтому, если хочешь остаться в седле, в первую очередь ты должен беспокоиться о себе, а уже во вторую… – тут он прервался и махнул рукой. – Нет, о них вообще не стоит беспокоиться. Их и уважать не стоит. Шлюхи есть шлюхи, – выразился Рома и мельком глянул в ночную тьму. За окном поднимался ветер, и в щели с тягучим свистом прорывался студеный воздух.

– А вам никогда не приходило в голову, что шлюхами вы делаете их сами? – спросил я.

Рома отрицательно покачал головой.

– Есть такое выражение: «Пока сучка не захочет – кобель не вскочит». Я им никогда не прикрывался, но такова реальность. За всю свою еб… жизнь, я никогда на девок не давил. Они сами себя подставляли. С девятого класса, когда мы с пацанами начали разгуливать по барам и дискотекам и наши компании стали пополняться подругами, я не помню ни одной сцены, чтобы я кого-то принуждал к сексу. Меня если хотели, то я давал. А если не хотели, то мне было пох… У всех женщин природой заложен один и тот же инстинкт. Они тянутся к пьяным и безрассудным, и никто этот механизм не разрушит. А знашь, почему? Потому что хорошенькие, добропорядочные парни вроде тебя их не веселят. Хошь, чтобы тебя любили – нужно становиться плохим. А хошь, чтобы тебе давали – нужно становиться очень плохим. У ублюдков всегда много женщин не потому, что они ублюдки, а потому, что с ними легко и все можно. Женщины улавливают запах вседозволенности и им насрать, кто ты, что у тебя за спиной и что в планах на будущее. Им просто хочется проводить с тобой время, и они готовы пойти на все, лишь бы ты обратил на них внимание.

В девятнадцать лет мне было сложно в это поверить. Рома был прав, и прав во многом.

– Ты не грусти, боец, так тебя так. У хороших парней тоже есть свои плюсы. Зачем вам девки, секс и прочее дерьмо. Вас любят преподаватели, уважают командиры, вы потом отучитесь и получите хорошую работу. Будете жить в тепленьких пентхаусах, ездить на дорогих машинах. Че вам еще надо? По-моему, все справедливо.

Я пожал плечами.

Действительно, что нам еще надо? Отчитываться перед кем-то до конца своих дней? Изображать верность и покаяние? Строить из себя честного, добропорядочного человека ради того, чтобы однажды в зеркале увидеть ущемленную душу, испытать к ней жалость и понять, что все это время жил неправильно? В какой-то момент я вдруг понял, что готов променять свою честность на хамство, дабы хотя бы день провести так, как его проводит Рома. Прикрутить его голову на свои плечи и дергать только за те рычаги, что влекут новый ритм и новое состояние.

Рома снова оседлал подоконник, вытащил предпоследнюю сигарету, а последнюю предложил мне. На этот раз я не отказался. Он подкурил сначала мне, потом себе и спросил:

– Че задумался? Как бы не плюнуть на все и не пойти другой дорогой? Мой отец, так его так, царство ему небесное, давно-давно сказал мне одну вещь: «У каждого свой путь, но было бы неплохо, если бы ты повидал их все». Я долго переваривал суть его фразы. А теперь знаю: чтобы сделать выбор, надо постоять на всех дорогах, после чего ступить на какую-то одну. Не могу сказать, что я выбирал. Но дорога, по которой я иду, мне нравится.

Я был иного мнения. Алкоголь и наркотики не вели человека к развитию. Как я предполагал, есть определенная ступень, когда все негативное тебе помогает, но потом оно же способно все отобрать. Останавливаются на той ступени немногие, и вряд ли Рома был в их числе. Но кое-чему я все-таки завидовал: той яркой напыщенной самоуверенности, действующей всегда и везде. Рома был невероятно смел и раскрепощен, в то время как я пребывал в плену вечной неуверенности.

– Она мне нравится, потому что я не замечаю время. А вот ты, наверное, только и ждешь, когда же закончится курс, когда же закончится академия, когда же появятся деньги и купится машина, а потом квартира, а потом остров. Жить по такому распорядку тяжело и неудобно. На плечах вечно висит какая-то обуза. И отпустить ее ты не сможешь никогда. У тебя в голове от природы инстинкт роста, а у меня инстинкт кайфовщика. Поэтому телкам со мной интересно, а с тобой скучно. Поэтому ребята меня уважают, а тебя не понимают, и командиры видят во мне вредителя, а в тебе… – Рома запнулся, подбирая подходящее слово.

– Терпилу, – подсказал я.

Белый клуб дыма выполз изо моего рта, как змей из норы. Сигарета безжизненно тлела между пальцами. Я не ощущал от нее ни тепла, ни холода. Только горечь во рту.

– Как думаешь, что заставляет нас становиться такими, какие мы есть? – спросил Рома.

«Судьба», – пронеслось у меня в голове. Наверное, девять человек из десяти так бы и ответили, но я сказал следующее:

– Страх ступить не на ту дорогу.

– Вот. И те, у кого этого страха нет, всегда выигрывают у тех, у кого этот страх есть, – его глаза впились в меня и впервые за наш недолгий диалог я ощутил некоторую растерянность.

Растерянность подпитывалась еще тем, что Рома за последние несколько фраз не употребил ни одного бранного слова, и речь казалась будто бы не его. Помолчав, он вернулся в свой первоначальный образ и сказал:

– Ничего, боец, так тебя так. Сделаем мы из тебя воина. И подругу тебе самую лучшую найдем. Вот увидишь.

Предсказания Ромы не сбылись.

Весной он умер в комнате за закрытыми дверями прямо у себя под кроватью. Из подробностей до меня дошло только то, что он захлебнулся рвотными массами, возникшими из-за интоксикации наркотическими веществами. Труп обнаружил Антон.

После того разговора, короткого, но важного, я сделал для себя несколько выводов. Первый из них касался девушек. Девушки любят ублюдков, потому что с ними весело. Для того, чтобы привлекать женский пол, нужно воспитывать в себе хамство и безнравственность. Наличие того и другого прямо пропорционально влияет на твой успех.

Второй вывод касался уважения в среде курсантов роты. Он гласил: чем больше ты будешь пить и курить, тем больше времени ты будешь проводить в компании с разными людьми. Мировоззрение твое поменяется, уверенность вырастет. Ты станешь крут и независим, и люди потянутся к тебе, как мухи к липкой ленте.

Третий вывод относился к идеологии, которая гласила: «Хочешь меняться – меняйся, но знай: минуешь точку невозврата, на ту дорогу, где стоишь, уже не встанешь». А так как я не знал, найдется ли мне место на другой дороге, страх потерять то, что имел, присутствовал. Вот я и медлил. Стоит ли терять стабильность ради уважения и популярности или лучше сидеть в комфорте, изредка претерпевая пинки и унижения.

Сей постулат залег в мою память, и день ото дня я возвращался к нему с новой мотивацией. В зависимости от настроения одна из чаш всегда имела перевес, но, когда доходило до дела, я останавливался. Видимо, что-то менять в своей жизни было выше моих сил, и, будучи крепко сложенным физически, я никак не мог победить свою психологию.