Ребята снова окатили Рому водой. Что-то попало ему в рот, и он стал задыхаться. Ведро отставили. Рому оттащили от стены и перевернули вниз лицом. Кровь на кафеле стала растекаться бордовыми реками, и вскоре дальняя часть умывальника превратилась в лужу из крови и грязи. В той луже Рома лежал лицом и, отфыркиваясь, пытался вобрать в себя воздух. Один из курсантов заботливо приподнял его за воротник, другой с той же заботой похлопал по щекам. Те действия ничего не изменили. С выпученными глазами, видящими явно не то, что есть на самом деле, Рома продолжал ползти к стене. Иногда кто-то из друзей придерживал его за воротник, и он впустую молотил по полу руками. Выглядело это так, точно собаку тянули за поводок, а она на животных инстинктах рвалась к какому-то кусту. Рома тоже рвался, и через несколько минут его локти и колени были сбиты в кровь, на лице появились рассечения, на полу – выбитые зубы. Моментами он застывал, точно устав от собственного беспамятства, но чуть позже его движения приобретали силу, и он взбирался на стену, словно спасаясь от какой-то рептилии. Его стоны стали мешаться с хрипами. С разбитых губ капала слюна. Он отхаркивался, чихал, тряс головой, тут же бился ею о стену. В очередной раз, когда Рома, спасаясь от воображаемого врага, пополз по вертикальной поверхности, я не выдержал и вошел внутрь.

Друзья курсанта синхронно обернулись и с ненавистью уставились на меня.

Руки одного уперлись в бока, другого сцепились в кулаки.

– Что здесь происходит? – осведомился я.

Мое внимание было обращено к следам крови и человеку, метавшемуся по санузлу.

– Не твое дело, щегол, – фыркнул один.

Храбрость этих ребят заслуживала того, чтобы за два года так и не узнать мое имя. Они всех называли так, как им хотелось. А их, разумеется, все называли так, как позволялось. Того, что упер руки в бока, звали Антон. За полтора года он прославился большим тусовщиком, хамом и наглецом. Девочки его обожали, но влюблялись они, скорее, не в него, а в его льстивую ухмыляющуюся оболочку. Изнутри Антон был ядовит, как гриб, и как только кому-то удавалось коснуться его середины, дружба приобретала совсем иные черты.

Второго курсанта звали Максим. Телосложение у него было богатырское, а интеллект отсутствовал начисто. Никаких решений Максим не принимал, говорить правильно не умел. Зато у него хорошо получалось колотить тех, кто не нравился Антону. То, что его до сих пор не исключили из академии – результат необъяснимой удачи. В роте его не любили, и за огромные кулаки прозвали Кувалдой.

Сейчас Кувалда стоял передо мной в ожидании команды, а его друг, озлобленный тем, что я встреваю не в свое дело, пытался придумать решение, позволяющее одновременно скрыть детали инцидента и не поколебать свою репутацию. Одно мне было ясно в тот момент: никто из ребят не станет меня о чем-либо просить. Своего они добьются либо кулаками, либо моим искренним желанием все на месте забыть.

– Какого хрена тебе здесь надо?! – Антон выступил вперед.

Еще одна черта, отличающая его от других – маленькие узкие глазенки. Сколько в них не смотри, ничего путного увидеть было нельзя. Только мракобесие, злоба и гнев. А еще они всегда смотрели прямо. То были глазенки, сосредоточенные на тебе, и направленные, точно две стрелы, чтобы напугать.

За спинами ребят Рома вцепился зубами в батарею. По санузлу пронесся характерный звук, и я невольно перевел свой взгляд туда, где молодой парень неплохой наружности и, возможно, с кучей неоткрытых талантов, пытался отыскать в себе человека.

– Эй! – Антон пощелкал пальцами, привлекая мое внимание. – Я к тебе обращаюсь. Чего приперся?!

Стоять перед ребятами, один из которых прославился драками, а другой психологическим осквернением, удовольствия не доставляло. Волны негативной энергии исходили от них, подобно ветру, сгибая в груди стержень, именуемый достоинством. С детских лет я заметил, что ребята, у кого этот стержень прочный, чаще выходят из передряг победителями, а те, у кого мягче – наоборот. Я, к сожалению, относился ко вторым, и когда Антон сделал шаг навстречу, почувствовал, как все во мне ломится и перекашивается. Однако я выстоял и, выдержав тяжелый взгляд, ответил:

– Я дневальный.

– … и что?! Дневальный! Вот еще! Иди на тумбочку и стой там, раз ты дневальный.

– Я должен знать, что здесь происходит, – руки у меня вспотели. Голос перестал быть голосом. – Если ему плохо, значит я должен вызвать врача…

– Чего??? – усмехнулся Антон. Грудь у него была впалой, и когда он смеялся, свитер на нем колыхался, как на вешалке. – Это кому здесь нужен врач? – вопрос остался без ответа. Антон продолжил наступать.

Я сделал шаг назад, стараясь не задерживать взгляд на его глазенках. Смотреть в них было смерти подобно, и я бы сказал, что омерзение, исходившее от этого человека, вырывалось именно оттуда. То был случай, когда глаза говорили больше, чем рот, и их информации внимаешь глубже, чем то, что берешь на слух.

– Ему, – я указал в сторону Ромы.

На заднем плане курсант вновь пытался одолеть стену. Стена была неприступна и скидывала его всякий раз, как только он пытался оторваться от пола.

– Ему? – пискнул Антон. – Это тебе сейчас врач понадобится, если ты не исчезнешь отсюда. Понял, боец? У тебя три секунды, чтобы покинуть помещение.

– Ему плохо…

– Ему как раз-таки хорошо. Это нам сейчас плохо. Но ты не переживай, – голос его смягчился. Правая рука двумя пальцами толкнула меня в грудь. – Не волнуйся, боец. Иди на тумбу, расслабься и забудь о том, что видел. А не забудешь – пожалеешь. Понял?

Он вытолкнул меня из санузла и захлопнул дверь. Я простоял около минуты, раздумывая, что делать в подобной ситуации. Меня трясло изнутри, и я бы с удовольствием оставил все как есть, но ответственность не давала покоя. Я представил, как ухожу, поддавшись испугу перед людьми, совершенно не ведающими, что творят, и пока они бездействуют, у Ромы случится западение языка и он задохнется. Мурашки побежали по коже. Теперь я действительно испытывал страх и был готов податься за помощью куда угодно, только бы предотвратить страшные последствия. Но звать кого-то на помощь означало подвергать обстоятельство огласке. А это сулило новые вопросы.

Почему бы не решить проблему самому здесь и сейчас?

Я дернул ручку на себя. Дверь открылась. Вместо Антона на меня выдвинулся Максим и, схватив за шею, толкнул так, что я тут же очутился на полу.

– Ты в кого такой смелый? – раздался голос за его спиной.

Сам Максим говорил редко, и со стороны казалось, что его бессмысленное выражение лица кто-то озвучивает.

Антон встал по другую сторону от могучего товарища и склонился надо мной.

– Послушай меня, дневальный, – произнес он как человек, владеющий ситуацией на все сто процентов. – Лезть не в свое дело не всегда бывает полезно. Порой это чревато тем, что ты можешь огрести. Конечно, твое право выбирать. Кто знает, вдруг тебе нравится огребать, и ты такой дебил, что получаешь от этого эстетическое удовольствие. Но поверь моему опыту, были люди, кому это удовольствие серьезно портило жизнь. И потом они оставались инвалидами и жалели о том, что сделали, до конца своих дней. Сейчас ты стоишь на распутье, и вариантов развития событий у нас всего два. Либо ты исчезаешь отсюда, по ходу дела забывая все, что видел, либо нам придется ухудшить твою жизнь в роте до такой степени, что ты сам рано или поздно придешь к нам с извинениями.

Не знаю, лгал он или нет, но руки у него тряслись явно не из-за того, что он хочет меня ударить. В отличие от своих друзей Антон понимал, что их тайна вскрылась, и, если сейчас все пустить на самотек, им троим светит исключение из академии. В его голове уже выстроился план, где на распутье стоял не я, а он, и выбора у него тоже было всего два. Один – в пропасть, а другой – продолжить свое паразитическое существование в том виде, в каком оно есть по сей день. Зная, что не все так просто, он волновался. Зубы его скрипели, и на лбу мелкими градинами проступал пот.

– Ему нужен врач, – повторил я. – Вы что, не видите?

Антон с Максимом переглянулись. Физиономия второго осталась неизменной, физиономия первого отразила изумление и смех.

– Видим, видим, – сказал он.

Максим в подтверждении кивнул. На дальнем плане Рома пытался задушить собственную тень.

– Перепил наш приятель, – продолжил Антон. – Что с того. Ты разве никогда не пил?

Я отрицательно помотал головой.

– Так попробуй. Заглядывай к нам в комнату. Мы тебя угостим.

– И без этого проживу.

Антон присел и загородил собой то, что происходило на заднем плане.

– Зря, – сказал он. – Расслабляться надо. Когда расслабляешься, все начинает получаться. И девочки к тебе тянутся, и сам ты растешь, и все по-другому становится. Но главное, конечно, не перебрать, – он кивнул головой в сторону Ромы. – Вот так перебирать не стоит. Сегодня Ромчик явно поспешил. Начал без нас, а когда мы пришли, уже было поздно. Но ты за него не переживай. И за сортир не переживай. Ничего он здесь не разобьет и ничего не повредит. Мы с Кувалдой не просто так здесь дежурим. Все под контролем. Через полчаса Ромчика отпустит, поплещется немного, может, сблюет, и мы его в комнату отнесем. У нас там порядок, даже если командир проверку устроит, ничего плохого не случится. Наряд ваш не пострадает, Ромчик проспится и все будет хорошо.

Не дожидаясь моего ответа, он ухмыльнулся и протянул руку.

– Давай, дружить, боец. Нам не нужны проблемы, а тебе хочется спокойно достоять вахту. Возвращайся на пост, а это дерьмо оставь нам. Мы в нем плавали уже не раз и хорошо знаем, что делать, – он протянул мне руку, помогая подняться.

В следующее мгновение они толкали меня прочь от туалета.

– Давай-давай, боец, беги на пост. И не волнуйся ни за что. Все будет на высшем уровне.

Конечно, я им не верил. Не верил в первую очередь потому, что лгали они не мне, а самим себе. Никто из них не знал, что делать с Ромой. И через несколько месяцев, когда один из них скончается, лицо Антона станет таким же озадаченным и испуганным, как и у меня в ту ночь. Хранить свой страх внутри уже будет не под силу. Отчаяние вырвется на свободу, и мальчишка, привыкший врать, ухмыляться и «держать все под контролем», побежит по коридору с криками «помогите».

Ошибка таких парней, как я, сводилась к тому, что мы подчинялись влиянию таких парней, как Антон. Объяснить это влияние просто: стержень в их груди крепче, характер горячее. Отсюда непоколебимая уверенность и прочие достоинства, отличающие сильного человека от слабого. Такие, как Антон, тянутся к себе подобным, образуя непробиваемый колокол. Висит он долго, звенит громко, но и его иногда разъедает ржавчина. Наверное, той ржавчиной должен был стать я, когда Рома пытался вскарабкаться на стену умывальника. Но я ею не стал, потому что в последний момент меня сломила лесть. Такие ребята, как Антон, никогда не предлагали мне дружить. Это угодничество после запугивания было равносильно контрасту теплого бассейна в холодную погоду. И я сдался.

Махнул рукой и пошел на пост.

В то утро все для нас обошлось. Через полчаса Роме, действительно, стало лучше. Друзья вернули его в кровать, заперлись в комнате, и до вечера следующего дня никого из них я не видел. Рому мне посчастливилось встретить только спустя неделю. Выглядел он так же, как и всегда, и, попав в наряд по роте на выходные, старательно уговаривал старшину стереть свое имя из списка. Старшина на провокации не поддался, но уже через минуту к компании присоединился Антон, и имя Ромы из воскресного наряда исчезло. А я еще раз усвоил правило сильных: людьми правят не руки и ноги, а стержень в груди. Чем он крепче, тем больше вероятности, что к тебе кто-то прислушается.

Ответственность, которой нас учили, медленно катилась в тартарары. Популярность того, что ты отзывчив, добр и пунктуален, сходила на нет. Мы жили, подчиняясь выдающейся логике – добиться уважения, совершив что-то плохое, да так, чтобы тебе не попало. Этим девизом атмосфера начала пропитываться с зимы второго курса, а когда нам поменяли командира, ушедшего на военную пенсию, все стало только хуже. Учеба потеряла актуальность, наркотики получили свежие каналы, в роте стали чаще появляться посторонние личности, и с приходом темноты свобода получала новый уровень. Наверное, благодаря той свободе большая часть курсантов держала свои комнаты под замком и выбиралась из них только по крайней необходимости. А те, кто попадал в наряд на выходные, заблаговременно готовились к худшему, охраняя не входные двери в ротное помещение, а санузел, где чаще всего происходили драки.

Невыносимость происходящего подводила к тому, что такие как я, мечтали о съемном жилье. Мало у кого были на это деньги, но мечталось нам так, что никто и не сомневался, будто третий курс мы встретим в экипаже. В обсуждениях все чаще всплывала тема мелких заработков. Но отважиться на стороннюю работу решались единицы. Слишком плотный график для нас был у командования академии, и работать приходилось, жертвуя либо занятиями, либо собственным сном. Из-за пропусков к сессии курсант подходил не подготовленным, и заработанные деньги оборачивались еще большими тратами на взятки преподавателям.

Я за экзамены не платил, но в заработке нуждался не меньше других. В основном деньги требовались на еду, так как в столовой кормили нас плохо, а готовить что-либо в комнатах не позволяли правила пожарной безопасности. Траты на одежду и учебные принадлежности были минимальными. Небольшая часть денег уходила на проезд в общественном транспорте и на непредвиденные расходы, если вдруг кому-нибудь из друзей захочется поехать в центр города или прогуляться по набережной. Если вести себя сдержанно, денег, что давали мне родители, хватало, а благодаря стипендии, у меня еще оставалась заначка на книги, спортивные журналы и всякую ерунду. Я вел скромную жизнь, что позволяло экономить, но, к сожалению, не позволяло идти в ногу со временем. Я не был в курсе многих событий, хранил статус малозаметного человека и понятия не имел о молодежных тусовках, где и закалялся тот самый стержень, что дарил силу и характер. Как на первом курсе, так и на втором главной целью для меня была учеба. Все остальное будто бы вращалось вокруг, и каждый раз перед сном, претерпевая шум и грязь, пьянство и драки, наряды и указания, я мечтал когда-нибудь закончить академию с дипломом, заработать денег, купить квартиру, машину и обрести свое право на личную жизнь.

Смешно?

Но именно такими были мечты большинства моих товарищей.