Глава 3

Жестокие игры

В академии разные командиры учили нас многому, но ничто не выглядело ярче, чем попытки наладить дисциплину и контроль. Пожалуй, ответственность – главное качество, которое воспитывалось в нас с первого до последнего дня. Построения, наряды, порядок в помещениях, строгая форма одежды, по расписанию завтрак, обед и ужин – все, на чем строилось наше существование, говорило о том, что нас хотят сделать самостоятельными, послушными, пунктуальными. Ни один командир не относился к нам с безразличием. Ни один преподаватель не проявлял холодность по отношению к нашему образованию. Каждый считал своим долгом где-то на нас наорать, где-то приструнить, а где-то похвалить, и на том строилась глобальная система общественного учения, где любой вышестоящий член экипажа вносил свою лепту в наше становление.

Однако, если бы все было так легко, мы были бы слишком идеальными. Любое воспитание дает брешь, и именно там берет исток то, что впоследствии никогда не забывается.

В наших строях тоже имели место различного рода общественные волнения. В меньшей степени это касалось политики, потому как никто из нас в ней особо не разбирался, а в большей степени межнациональной розни, дележки авторитетов и споров, возникающих на ровном месте и выливающихся в кровавые разборки. Конечно, часть из этого безрассудства вершилась далеко за территорией академии, но имелась и другая часть. Та, что непосредственно вершилась на нас.

Первый курс мы выдержали главным образом потому, что были слишком заняты учебой и общественной работой. Разлад начался с зимы второго курса, когда заболел командир нашей роты, на его должность поставили другого и жизнь потекла в ином русле. В один из пятничных вечеров к нам в роту пришли ребята с длинными некрасивыми бородами, прогулялись по коридору, нашли одного из курсантов, кто якобы был причастен к какому-то конфликту, произошедшему в ночном клубе, «пообщались» с ним своими методами, в ходе которых в действие были пущены кулаки и ботинки, и удалились. Криков было немного, равно, как и свидетелей происшедшего. Сопротивления со стороны курсанта – вообще никакого. Зато следов о свершившемся акте хватило бы на целый голливудский фильм. Кровь, разбитое стекло, ошарашенные лица разбуженных шумом ребят и страх, охватывающий место происшествия.

Все было там.

Я тоже вышел, чтобы посмотреть на действие, и помню, как двое курсантов тянули избитого парня в умывальник, чтобы помочь ему умыться. По коридору разносился монотонный гул. Воздух пропитался потом. Скрипели приоткрытые двери. То был первый звоночек безнравственности, когда человек страдал не только умом, но и телом. Предотвратить его не смог ни суточный наряд, обязанный не пропускать посторонних лиц в ротное помещение, ни курсанты, ставшие свидетелями драки.

Происшествие не получило огласку, и за ним незамедлительно случилось другое.

Зимой две тысячи восьмого мы словно озверели и, вместо сплочения и стойкости, стали проявлять друг к другу все самое мерзкое и лицемерное, что может быть в человеке. Во многом фитиль той ненависти поджег алкоголь, проникавший в нашу роту от сильного к слабому по какой-то непрерывной цепочке. Стоило лишить ту цепочку одного звена, как в ней тут же появлялось два новых. Но было и то, что оказывало на смуту более весомый характер. И к слабым оно не относилось.

Впервые я узнал, что такое наркотики, во время зимней экзаменационной сессии. Регулярные занятия закончились, у курсантов появилось много свободного времени, и, чтобы провести его весело, небольшая группа ребят (в особенности те, кого не допустили к сессии) основала за закрытыми дверями тайное сообщество. Никто не обращал внимания на то сообщество, потому что выглядело оно безобидно и просто. За дверями никогда не кричали, не били стекла и не размахивали кулаками. Со стороны вообще казалось, будто ребята там готовятся к экзамену, и сколько раз не проходи мимо, из-за дверей слышались лишь приглушенные смешки и говор.

Если бы в каждой комнате имелся туалет, ребята бы и не покидали ее пределы, но так получилось, что туалет был один на весь этаж, находился он в конце коридора по правой стороне, и изредка по нужде кому-то из членов сообщества приходилось открывать двери, тем самым претворяя в большой мир маленькую тайну.

Однажды ночью, будучи на вахте, я делал обход ротного помещения и в туалете стал свидетелем необычной сцены. Видеть, как кто-то блюет в ногомойку, справляет малую нужду в раковину или сидит на унитазе с открытыми дверями туалетной кабинки для меня было не впервой. И пусть ничего приятного в том я не находил, меня бы это нисколько не удивило. Но чтобы курсант справлял большую нужду в писсуар, прикрученный на стену на высоту более восьмидесяти сантиметров… такое увидишь далеко не везде. И дело состояло не в неудобной позе спины, ног и шеи, а в том, что в голову нормального человека подобное никогда бы не пришло.

Мне хватило секунды, чтобы оценить происходящее, и я понял, что товарищ, изогнувшись, как вздыбленная лошадь, либо находился не в себе, либо пытался до крайней степени кому-то навредить. Что из того было верным я узнал, когда он глянул на меня, как сквозь стену, и произнес:

– Место занято, приятель. Подожди, скоро освобожу.

Имея ввиду то, что все туалетные кабинки в полпервого ночи были свободны, я уловил явный подтекст странного поведения товарища и решил, что он пьян. Однако пьянство никогда не вышибало мозги из курсантов так бесчеловечно и необратимо, из-за чего на их лицах появлялся отпечаток уверенности в том, что они все делают правильно. Более того, я видел не только уверенность, что человек все делает правильно. Человек хотел, чтобы его примеру следовали другие, а такое уже невольно запоминается, как нечто из рук вон выходящее. Мы смотрели друг на друга, как два барана, пока один из нас не решил, что с него довольно.

После того случая я несколько дней заходил в туалет и всякий раз мне казалось, как некий субъект, встав на носочки со спущенными штанами, явно не позволяющими ему поставить ноги на предпочтительную ширину, пытался справить большую нужду в писсуар. Сам писсуар с тех пор был обтянут полиэтиленом, но какие-то уроды все равно мочились в него, из-за чего туалет не покидал резкий запах мочи, не выветриваемый даже сильными сквозняками.

Не успела эта история забыться, как вспыхнула другая. Те сутки я снова проводил подсменным дневальным и заступал на свою вахту в пять часов утра. В обязанности утренней вахты входила влажная уборка помещения, и, сменив предыдущего дневального, я решил немедленно заняться делом. Весь инвентарь для уборки находился в кладовке рядом с санузлом. Там же хранилась хлорка для полов и еще кое-какая химия, используемая в случаях, когда полы требовалось натереть до блеска. Я уже был на полпути к кладовке, когда дверь уже ранее упомянутой комнаты открылась и из нее вышел курсант. Из одежды на нем имелись лишь уличные кроссовки и шапка. Не обращая на меня внимания, он прошествовал к туалету и скрылся в дверном проеме. Идиотизм ситуации заключался в том, что перед тем, как войти в туалет, он потрудился снять кроссовки и шапку и только потом вошел внутрь.

Заинтересованный столь неоднозначным явлением, я тоже прошел в туалет и отыскал курсанта в глухом углу умывальника, стоящим в такой позе, будто его наказали.

– Эй, – окликнул я его. – С тобой все в порядке?

Парнишка продолжил стоять спиной ко мне и лицом к углу. Босой, нагой и явно не в себе. Лунатизмом в нашей роте никто не страдал, поэтому я и решил, что он пьян и теперь испытывает болезненный отходняк.

– Ты… если блевать, то лучше в унитаз, ладно, – попросил я, не получив никакой реакции.

Курсант стоял на ровных ногах, не шатаясь и не прибегая ни к какой опоре. Стан его был ровный, как у солдатика, и только голова опущена, точно он преклонялся перед иконой.

Минул час.

Я успел навести порядок в ротном помещении и помыть лестничную площадку, а он все стоял и стоял в углу, как замороженный. Его плечи покрылись мурашками, тело содрогалось от холода, пальцы сжались в кулаки. Я понял, что дело куда хуже, нежели обычное опьянение, и уже был готов вмешаться, как вдруг курсант поднял голову, повернулся и зашагал прочь из туалета. Покидая санузел, он едва не оттоптал мне ноги, но даже это касание не заставило его повернуться и осознать, что в помещении он находился не один. Подобное поведение скорее напоминало сумасшествие, чем пьянство, и на это стоило обратить внимание, но распалять историю на всю округу я не стал. Ничего ужасного в роте не случилось, а, значит, и скандал раздувать не из чего.

Не прошло и недели, как я снова попал в наряд, и, удостоившись ночной смены, засвидетельствовал еще более неординарное событие. Около двух часов ночи дверь заветной комнаты приоткрылась и впервые за долгое время из черной ниши вырвалось нечто похожее на стон. Дверь отворилась так, как она обычно отворяется в фильмах ужасов. Бесшумно, но с безумным угнетением. Такое угнетение обычно чувствуешь кончиками пальцев, а когда оборачиваешься, то понимаешь, что ничего тебе не показалось. В коридоре действительно произошли изменения, и за твоей спиной разворачивается целый театр действий.

Не успел я моргнуть, как из комнаты вышли двое, ведя под руки третьего, и поплелись по коридору, бурча что-то друг другу на малопонятном языке. Всех ребят я знал, хотя учились мы в разных группах, общались в разных компаниях и пересекались только на строевых занятиях, но те люди, что появились из комнаты, показались мне совершенно незнакомыми. Чужими и опасными. Я все-таки сделал несколько шагов в их направлении и остановился. В коридоре пахло чем-то сладковатым и точно не спиртным. Вино всегда пахнет кислым, водка химией, коньяк шоколадом. А тот запах был совсем иной природы.

Я стоял напротив комнаты, понимая, что дверь ее не заперта, хозяев внутри нет и никто не окажет мне сопротивления, если я захочу войти. Тем не менее, передо мной возвышалась преграда тверже двери и надежней замка. Минула вечность, прежде чем я собрался с мыслями и потянул ручку на себя.

Из комнаты выплыл клуб прозрачного дыма, а сладковатый запах стал ядовитым. Что-то внутри зашевелилось. По полу потянулся сквозняк.

Я открыл дверь шире.

Сумрак отступил от порога и прижался к стенам. На освещенном пятачке между кроватями я увидел две обугленные тарелочки, затушенную спиртовку и бутылку с коротким шлангом. Вокруг тарелочек был рассыпан порошок зеленоватого цвета. Там же лежала бумага, спички и еще какая-то мелочь.

Почему-то в тот момент мое внимание приковала именно бутылка со шлангом, а не порошок и тарелочки. Тогда я был слабо осведомлен о наркотиках и решил, что ребята просто увлеклись какими-то химическими экспериментами. Самым удивительным было то, что в роте об этом заговорили лишь месяц спустя. Никто попросту ничего не знал.

Рассматривать комнату мне долго не пришлось. По коридору разнесся стон, и я в спешке бросился ему навстречу. Первое что меня тревожило – это имущество роты. За каждое зеркало, каждую раковину и каждый унитаз нес ответственность суточный наряд, и в случае если что-то оказывалось разбитым, командир спрашивал с дневального той смены, в чью произошел инцидент. Конечно, я мог сдать всех с потрохами, тем самым отчистить совесть от волнений, но на практике все было не так. Когда ты доносишь правду, ты подставляешь товарища, и совесть от того становится только чернее. Каждый дневальный, заступая на пост, мечтает, чтобы в его смену ничего не случилось, но мечты, как правило, сбываются не всегда.

С пьяными было сложнее всего. Пьяный курсант никого, кроме себя, не слушает. Просьбы успокоиться только усугубляли положение, поэтому, если в роте начиналась потасовка, надеяться, что никакое имущество не пострадает, точно не стоило. По той причине важным оставалось перенести действия туда, где этого имущества было меньше всего. Разбитые бутылки легко вымести, стены помыть, персональные побои скрасить. Но что делать, если следы от командира роты не утаить? Если пьяный разобьёт огромное зеркало в туалете, повредит плитку или вышибет дверь на балкон? Если разнесет стенд с документацией, повредит паркет или вывалится из окна? Тех «если» можно перечислить еще с десяток, и когда я приближался к санузлу, мне хотелось только одного – чтобы двое из тех ребят хотя бы отличались адекватностью.

Впрочем, вредить имуществу роты никто из курсантов не спешил. Отчасти потому, что сил на то у них не осталось, отчасти потому, что сами они были напуганы. Парня, которого они тащили в туалет, звали Рома Носков. Ничем особенным от других он не отличался, на рожон не лез, интеллектом не сверкал. Но имелась в Роме одна черта, запомнившаяся мне еще с первого курса академии: он был до безумия болтлив и в любой компании находил себе собеседника. Лидерских качеств в нем тоже хватало, но сказать, что их признавали все, нельзя. Их признавало большинство, а когда в роте узнали, что через Рому можно достать наркотики, большинство стало меньшинством, а потом и вовсе распалось.

В ту ночь Рома пытался лезть по стене. Он полз по ней, цепляясь за скользкую плитку, но стоило его ногам распрямиться, как он падал, а потом поднимался и опять лез к потолку. Двое его товарищей стояли и смотрели на происходящее так, словно перед ними корчился червяк. Что с ним делать, они не знали, предпринимать что-либо боялись, и их бездействие сопровождалось молчанием, будто они сами были до крайней степени глупы. Когда Рома обмочился и пол под ним стал теплым, как кровать, одному из ребят пришло в голову облить его водой. После первого ледяного душа курсант ненадолго прозрел. Посмотрел по сторонам, о чем-то вспомнил и вновь пустился на стену.

Потолки в туалете были низкими, и когда он выпрямлял ноги, кончики его пальцев упирались в верхний плинтус. Ползти выше было невозможно, и Рома, словно чувствуя преграду, тянулся вбок. Как таракан, ищущий свою нору в монолитном пространстве, он полз в сторону, потом его ноги подкашивались, и он падал. Однажды он упал навзничь, и разбил голову. На кафель пролилась кровь.