Глава 2. Бейдж на столе

Люминесцентная лампа над третьим столом гудела на полтона ниже остальных. Не мигала — гудела. Мэтью слышал этот гул затылком, не ухом — как слышат сверло за стеной, когда не знаешь, в какой комнате его включат. Звук был ровным, как линия на кардиограмме, и Мэтью держался за него, чтобы не слышать собственных мыслей.

Он сидел за своим столом уже час. Папки лежали перед ним — три штуки, аккуратной стопкой. Он не открыл ни одной. Пальцы лежали на блокноте, на чистой странице, и правая ладонь — та, с ожогом, — касалась бумаги шрамом. Шрам цеплялся за ворс, и это ощущение было единственным реальным: шероховатость бумаги, сухость кожи, микроскопическое сопротивление, когда он чуть двигал пальцем.

Бейдж на шее царапал кожу под кадыком. Пластиковый край, тонкий, дешёвый, с заусенцем, который он не заметил в первый день, но теперь чувствовал каждую минуту. Фотография на бейдже — овал лица, которое смотрело в камеру и не моргало. Не его лицо. Не его глаза. Мэтью знал, что на фото он, но не узнавал себя: взгляд был прямым, твёрдым, уверенным — тем, кем он должен был быть в этом офисе.

Он не поправлял бейдж. Не снимал. Потому что снять — значит признать, что это не его кожа, не его жизнь.

Дверь офиса открылась с шипением — пневматический доводчик, который не закрывал створку до конца. Мэтью поднял глаза. В дверях стояла Ронда. Она держала в руке бумажный стаканчик и смотрела на него с выражением, которое он научился читать: «Ты снова не здесь».

— Звонил Мотт, — сказала она. Без приветствия. — Говорит, вы обещали приехать на прошлой неделе. Я сказала, что вы заняты.

Мэтью моргнул. Юджин Мотт. Семьдесят восемь лет, живёт в доме без света, потому что не может разобраться в квитанциях. Мэтью обещал приехать. Он помнил голос старика — хриплый, с одышкой, — и слово «свет», которое прозвучало как молитва. Мэтью не приехал.

— Скажи ему, что я позвоню сегодня, — сказал Мэтью. Голос ровный, без интонации, как автоответчик.

Ронда не ушла. Стояла в дверях, пальцы сжимали стаканчик, пластиковая крышка начала трещать.

— Мэтью, — сказала она, и в голосе появилась осторожность. — Твоя машина три дня стоит на том же месте. Я не спрашиваю, почему. Просто говорю.

Он посмотрел на неё: руки, стаканчик, складки на лбу — мелкие, как трещины на старой керамике. Хотел сказать «я в порядке», но губы не разошлись. Он не знал, что такое «порядок» теперь.

— Я позвоню Мотту, — сказал вместо ответа.

Ронда посмотрела на него ещё секунду. Потом развернулась и ушла, оставив дверь приоткрытой. Сквозняк потянул по кабинету — холодный, с запахом коридора: моющее средство, пластик.

Мэтью остался один. Он смотрел на папки. Три штуки. На верхней было написано: «Креншоу, Дэйл. Заявка на переквалификацию». Он открыл её. Бумаги, скрепки, штампы. Слова, которые ничего не значили: «Срок — шесть недель», «Повторный контакт», «Рекомендовано». Он провёл пальцем по строке, и шрам на ладони зацепился за край бумаги. Бумага была шершавой, как наждак.

Он закрыл папку. Взял вторую. «Карен Остлунд. Решение суда». Он читал её на прошлой неделе — три страницы, мелкий шрифт, слово «надлежащий» четыре раза. Помнил её голос по телефону: ровный, слишком ровный, как голос человека, который уже всё решил и просто ждёт, когда кто-то заметит. Он помнил, как написал на полях «ровный» и обвёл это слово в круг. Слово было его. Маленький акт неповиновения, который никто не увидит.

Он взял ручку, открыл папку на той странице, где было слово «надлежащий». Четыре раза. Перечитал их: «надлежащий уход», «надлежащий уровень», «надлежащая оценка», «надлежащее вмешательство». Четыре раза. Четыре удара молотком по стеклу. Мэтью взял ручку и зачеркнул четвёртое. Медленно, с нажимом, так что бумага вмялась. Чистое слово исчезло под чернильной линией. Он посмотрел на это место. Пустота.

Отложил папку. Взял третью. «Мотт, Юджин. Задолженность по электроэнергии». Открыл. Цифры, даты, суммы. И внизу, приписка от коллеги: «Рекомендовано подать на рассрочку». Мэтью смотрел на эту фразу, и в голове зазвучал голос старика: «А свет? А если отключат? У меня котёл электрический. Котёл — это тепло». Он слышал этот голос так отчётливо, будто старик стоял рядом и дышал в затылок.

И тогда он заметил. В папке, между страницами, был зажат конверт. Официальный, с логотипом округа. Не распечатанный. Мэтью вытащил его, открыл. Внутри — письмо. «Уважаемый мистер Дэвис. Вы не вышли на работу. Третий день. Просим позвонить в отдел кадров для разъяснения причин». Дата — вчерашняя. Ронда не сказала ему. Или не знала. Или ждала, когда он сам заметит.

Мэтью посмотрел на письмо. Потом на папку Мотта. Потом на зачёркнутое «надлежащее вмешательство». Он сжал письмо в кулаке. Бумага хрустнула. Разжал. Положил обратно в папку. Закрыл.

Он встал. Спина не разогнулась — поясница держала его, как ржавый болт. Взял куртку, накинул, не застёгивая. Бейдж на шее качнулся, ударился о ключицу. Мэтью снял его. Провёл шнурок через голову, пластик скользнул по щетине, царапнул кожу. Положил бейдж на стол, рядом с папками. Имя на пластике смотрело в потолок.

Прошёл мимо стола Ронды. Она подняла голову, открыла рот, но он не остановился. Прошёл по коридору, мимо лифта, мимо двери с табличкой «Только для сотрудников». Спустился по лестнице — восемь ступеней, поворот, ещё восемь. Выходная дверь была тяжёлой, с доводчиком, который не давал открыться до конца. Мэтью толкнул её плечом, и холодный воздух ударил в лицо — ноябрьский, влажный, с запахом реки.

Он остановился на крыльце. Пар изо рта — короткий, белый. Посмотрел на парковку, серое небо, верхушки сосен за забором. Пальцы были пусты. Он сжал их в кулаки и разжал. Три раза. Подумал: «Я не вернусь сюда. Не сегодня. Может, никогда».

Сел в машину. Старую, серую, ключи лежали в замке зажигания с прошлого раза. Двигатель кашлянул, чихнул и завёлся. Мэтью вырулил с парковки, не включая поворотник. Дорога была пустой — ноябрь, вторник, одиннадцать утра.

Он проехал мимо церкви. Мимо подвала, где сегодня не было собрания. Мимо дома на реке, который ещё не стал их домом. Ехал просто так, чтобы двигаться, чтобы не думать. Но мысли всё равно приходили: голос Роя, пальцы, стучащие по бедру; голос Сандры, которая прошептала «прости»; голос старика Мотта: «А вы точно приедете?». Мэтью никому не ответил. Просто молчал.

Остановился у моста через Клакамас. Не на обочине — прямо на дороге, потому что машин не было. Выключил двигатель. Тишина. Только река внизу — шуршание, низкое, ровное. Он вышел из машины, подошёл к перилам. Вода была серой, мутной, быстрой. Она несла ветки, листья, что-то белое — может, бумагу, может, пакет. Мэтью смотрел на неё, и в груди росла пустота.

Он стоял у перил, сжимая их так, что побелели костяшки. И вдруг заметил — на перилах, прямо перед ним, был след. Отпечаток пальца. Свежий, влажный, как будто кто-то стоял здесь до него, держался за то же место. Он посмотрел вниз, на гравий у обочины. Следы ног. Две пары. Одна — его, свежая. Вторая — чужая, уже подсохшая, но чёткая. Кто-то стоял здесь до него. Смотрел на ту же воду. Дышал тем же воздухом.

Мэтью оглянулся. Никого. Только дорога, лес, серое небо. Он перевёл взгляд на реку. Вода несла что-то белое — и он вдруг понял, что это не пакет. Это был лист бумаги. Сложенный вчетверо, мокрый, он плыл по течению, медленно, не торопясь, и Мэтью смотрел, как он исчезает за поворотом.

Телефон в кармане куртки завибрировал. Один раз. Коротко. Мэтью не хотел смотреть. Но вибрация повторилась. Два раза. Три. Он достал телефон. Экран светился белым светом — слишком ярким, почти болезненным. Сообщение от Сандры: «Ты придёшь сегодня? Дом на реке. Я поставила чайник».

Мэтью смотрел на эти слова. Чайник. Она поставила чайник. Она ждала его. Он не знал, как она узнала, что он ушёл с работы. Или она не знала — просто ждала, как ждала каждую неделю, как ждала своего ребёнка, который не закричал. Пальцы дрожали.

Он набрал ответ. Одно слово: «Буду». Отправил. Убрал телефон в карман. И пошёл к машине.

Но перед тем как сесть, он обернулся. Посмотрел на мост, на перила, на следы на гравии. Вторая пара следов вела не к машине и не от машины. Они вели в лес. Туда, где между стволами сосен было темно и тихо. Мэтью посмотрел в ту сторону. Ничего. Только стволы, только хвоя, только серый свет, который не грел.

Он сел в машину. Завёл двигатель. Но не тронулся с места. Сидел, глядя на дорогу, на мост, на лес. И думал о бумажке, которая плыла по реке. О следах на гравии. О том, что кто-то стоял здесь до него и смотрел на ту же воду. Кто-то, кто, возможно, тоже не знал, куда ехать.

Он нажал на газ. Машина тронулась. Дом на реке был в десяти минутах езды. Но Мэтью знал: он вернётся сюда. Не завтра. Не послезавтра. Но он вернётся. Потому что следы на гравии не исчезли. И бумажка не утонула. Она просто уплыла за поворот, туда, где река делала изгиб и исчезала за деревьями. Туда, где, возможно, ждали ответы. Или вопросы.

Он вырулил на дорогу. В зеркало заднего вида мост становился всё меньше. И в последний момент, перед тем как повернуть, он увидел — на том самом месте, где стоял, на перилах, снова кто-то стоял. Фигура. Тёмная, неподвижная. Смотрела вслед его машине.

Мэтью моргнул. Фигура исчезла. Или её не было. Или была. Он не знал. Он знал только, что пальцы на руле сжались так, что побелели костяшки, и что в груди, между рёбрами, снова образовалась та же полость, что и в подвале, когда упала кружка.

Он не остановился. Поехал дальше. К дому на реке, где горел свет и ждал чайник. Но в голове стучало: «Кто стоял на мосту? Кто оставил следы? И почему бумажка плыла по течению так ровно, будто её кто-то пустил специально?»

Ответов не было. Только дорога впереди. И свет в окне, который становился всё ближе