2

Уехать от него я мечтала с детства. Решение об этом я приняла в восьмилетнем возрасте, апрельским днем 1998 года.

Стоял сухой сезон. Мы тогда жили в Конго-Браззавиле, в лесной чащобе, куда не проникал свет.

Когда меня спрашивали, в деревне ли я живу, я отвечала, что в лесу. Вокруг нашего дома, где я родилась, был сплошной лес, сапелевый^[6] лес у реки, на берегах которой полно змей. Их я не боюсь, я одна из них.

Говорят, река Конго – это огромный питон, превратившийся в водный поток. Об этом мне рассказал местный пигмей Дьедье. Он уверял, что здешних змей бояться не надо: они нападают, только когда защищаются или добывают себе пищу, а я уже слишком большая для этих маленьких созданий, ползающих по земле.

Дьедье подошел, когда я стояла перед домом и вычерчивала палкой на земле маршрут, по которому мне предстоит идти.

В нашу следующую поездку за покупками в Моссенджо я собиралась взять рюкзак, в который заранее положу еду, одежду и паспорт – я стащила его из комода в отцовской комнате. Отец как ни в чем не бывало сядет за руль, я – в пассажирское кресло, и мы поедем в город, остановимся в отеле, и когда он хорошенько напьется у барной стойки и подцепит очередную шлюшку, я возьму рюкзак и под покровом ночи убегу – все продумано.

Убегу и сначала буду несколько дней прятаться, пока меня не перестанут искать, потом сяду в автобус, в поезд до города Пуэнт-Нуар, где живет моя тетя Марта, первое время буду работать в баре и продавать арахис у дороги.

Все было продумано: я притворюсь, будто захотела спать и иду ложиться в постель, а когда отца свалит сон, улизну, с рюкзаком за спиной выскочу потихоньку из бара, по берегу доберусь до моста, выйду на грунтовую дорогу, ведущую в городские трущобы, куда белые не ходят, у меня с собой будет рюкзак, паспорт в кармане, несколько су, накопленных на автобус, и я стану прятаться.

На первые несколько дней мне хватит еды, припасенной в рюкзаке, от дождя я буду защищаться плащом, от комаров – объемной кофтой, и когда полицейские станут всех спрашивать,

– Куда пошла дочь этого белого человека?

им ответят,

– Не знаем, никто ее не видел.

и это будет правда, ведь мой побег пройдет идеально.

Подготовка шла целый месяц: я подкараулила, когда домработница выйдет в коридор, оставив открытой дверь в комнату отца, которая вечно заперта, шмыгнула туда, запустила руки в комод, стараясь почти ничего не трогать, а все, что вытаскивала посмотреть: сберегательную и чековую книжки, семейную книгу^[7], наши паспорта, – складывала обратно строго на место: касающиеся меня документы возьму в последний момент, за несколько дней до побега, а теперь надо все разложить по размерам и цветам, как было у него, – я предусмотрела всё.

В течение месяца я таскала из кухни печенье, майонез, шоколад, паштет – все, что можно было незаметно припрятывать раз в неделю, – и моя вера в успех собственных планов укреплялась.

Я прокралась в комнату отца за два дня до осуществления задуманного. Пока Розалина, наша домработница, разбирала белье, я засунула украденный документ в гору чистых полотенец, лежащих на столе, на самом виду, – подумала, что никто никогда не станет в них рыться.

У меня были наготове гора чистых полотенец на столе, не вызывающая никаких подозрений, и рюкзак, спрятанный во дворе, чтобы забрать в последний момент, в котором лежала провизия минимум на неделю, кофты и три пары брюк.

Дьедье говорил, а я толком не слушала. Он рассказывал истории о сухопутных змеях, от которых надо держаться подальше, например, от таких, как огромные питоны, ведь они заглатывали собак и детей, иногда ломали жертве позвоночник, а потом бросали, сообразив, что не смогут такое сожрать.

– Если когда-нибудь заметишь питона, советую тебе сразу драпать.

В тот день отец вернулся с работы спокойным, уставшим. Он оставил у входа испачканные в машинном масле и дизельном топливе ботинки, чем всех удивил, прошел в гостиную и развалился на диване. Повар Макани, домработница Розалина и садовник Ги по очереди приносили ему то кофе, то сигареты, то бутылку воды, ставили перед ним пепельницу, бутылку виски, за что едва удостаивались благодарности, и вдруг он сказал,

– Позовите ко мне Анну.

я предстала перед ним, точно перед судом,

– Аннабелла, тебе чего-то не хватает здесь?

– Нет, мне всего хватает.

тогда он обернулся, будто выискивая свидетелей, и тот же вопрос, на который я, похоже, ответила недостаточно полно, задал остальным,

– Ей чего-то не хватает здесь, как по-вашему?

и те хором ответили,

– Ей всего хватает, хозяин.

когда его ладонь хлестанула по моей щеке.

– Отдай мне паспорт.

И это вспыхнуло вот так между нами,

– Ты не имеешь права так делать, папа, не имеешь права!

между нами, а еще между мной и Розалиной, которая потащила меня за руку, крича те же слова, что совсем недавно произнес он,

«Ты не выйдешь отсюда, мадемуазель Аннабелла, пока тебе не позволит папа; подумай хорошенько о своем поступке»

захлопнула дверь моей комнаты, как только что захлопнул дверь гостиной отец.

3

На сайте попутчиков Орели нашла свободное место в машине с выездом через день. После свалившейся на меня новости о смерти отца я улеглась спать на диване, прежде составив список документов – семейная книга, паспорт, свидетельство о рождении, – вещей и того, что надо не забыть сделать,

• написать в деканат

• продолжить готовиться к экзаменам?

• Августин, Сенека, Платон

• ноутбук, телефон, зарядки к ним

• 3 пары брюк, 4 футболки, трусы, носки

и теперь ждала машину в условленном месте у вокзала, ждала со своими попутчиками и их рюкзаками, сначала я держала сумку на плече, потом спустила на землю.

Тут появилась пассажирка в джинсовой куртке и облегающих брюках, стала задавать кучу вопросов. Мне стоило, мне очень хотелось ей сказать, чтобы она заткнулась ко всем чертям, оставила меня в покое, но я сквозь натянутую улыбку и слезы отвечала на ее задор, столь же невыносимый, как кураж летних уличных трубачей в пестрых рубашках, которые прыгали в фонтан прямо в одежде. Они, дуя в свои трубы и саксофоны, преграждали всем путь на подходе к площади Корделье, наводненной пивными пузанами, и напоминали о праздниках, где среди тьмы народа чувствуешь себя одиноким. Она говорила, а я отвечала – безучастно, словно пробираясь сквозь эту толпу:

– Меня зовут Аннабелла. Да, я еду в Руайан. Да, живу в Лионе. Да, в квартале Сен-Жан. Классный город, да. Куда-куда ты ходила? Да, я знаю клуб «Тата Мона».

Машина подъехала, сумки уложили в багажник, свою я взяла в салон, поставила себе под ноги. Водитель включил радио и предложил всем перезнакомиться. Кроме нас, была еще одна девушка и молчаливый парень. Болтушка жила в Барселоне, куда переехала какое-то время назад:

– Квартирка клевая и недорогая к тому же.

Она добавила, что работает рядом с морем и каждое утро пьет кофе, любуясь восходом солнца.

– А ты, Анна, чем занимаешься?

– Я была студенткой.

Я сказала «была», словно моя жизнь заканчивалась у меня под ногами, у этой сумки, с которой я не расставалась с утра, и слова «была студенткой» означали «я умерла». Прислонив голову к дверце машины, я смотрела, как за окном бежали поля, несся асфальт. Барселонка не умолкала, более того, постоянно что-то выкрикивала, суетилась, и другие пассажиры вместе с ней, из-за чего в салоне автомобиля будто гулял ветер, даром что окна были закрыты, и так вплоть до придорожной зоны отдыха, которая вызволила меня из всего этого.

Я сделала круг по парковке у автозаправки, не отрывая взгляда от своей сумки, я сделала круг по парковке у автозаправки, не отрывая взгляда от своих рук, прошлась между стеллажами в магазинчике, по тротуару, потом вернулась ко всем, к машине. Барселонка по-прежнему болтала без умолку:

– Глотнешь кофейку? Чего-нибудь другого? Ну хоть немного? Может, бутылочку воды возьмешь? Тебе не хочется пить? Мы уже три часа в пути.

Говорунья трещала все громче, надувая пузыри из жвачки. Она была из тех девиц, которым с детства внушают, в первую очередь матери, что их неумение вести себя тихо, сдерживаться, концентрироваться на простейших задачах, таких как, например, молча выпить кофе на заправке, что их природная склонность к болтовне – неопровержимое доказательство темпераментности. Этой пустоголовой идиотке стоило научиться молчать, вместо того чтобы выставлять напоказ свою глупость.

Меня донельзя раздражали ее туфли, куртка, резинка для волос. Впрочем, сама я одета была не лучше.

Утром я натянула на себя первое попавшееся под руку, лишь бы не замерзнуть. Было третье мая. Вот уже четыре дня, как умер мой отец и как стоял зимний холод среди весны. Четыре дня. Платье поверх укороченных джинсов, несуразный джемпер, высокие носки от разных пар, да еще и дырявые. Четыре дня, два из них я ни о чем не знала, а другие два провела в наглухо закрытой квартире, не давая свету проникнуть в нее. Джинсы, черный джемпер и зеленое платье под ним.

Мы доехали до зоны отдыха на трассе и облачного с просветами неба, до парковки, где повсюду толпились семьи, взрослые кричали детям то слезть с качелей, то перестать шаркать ногами. Четыре дня, и два из них – в бесконечных нелепых молитвах, как будто Господь действительно мог меня услышать.

После долгого пути мы прибыли на привокзальную парковку Руайана, высадились из машины, и каждый пошел своей дорогой. Я поставила сумку на тротуар и увидела, как из пятичасового поезда вываливают пассажиры, то и дело набрасываясь с поцелуями на друзей и родителей, хлопая дверцами автомобилей, – всюду мужчины, девочки, женщины, чемоданы, которые они катят по асфальту, и этот звук, похожий на шорох гальки, —

я по-прежнему стояла на тротуаре с сумкой у ног в ожидании тети, которая должна была вот-вот приехать, – и все вокруг исчезли

один за другим:

мужчины и их чемоданы, девушки, обнимавшиеся с матерями, – исчезли все, уехал и поезд, захлопнув двери.

И вот появилась моя тетя, миниатюрная брюнетка в «Рено Клио 2» – мы очень давно не виделись, но она не изменилась. После развода она всегда ездила на одной и той же серой машине, носила одни и те же балетки и стриглась под каре. Она открыла дверцу крепкой жилистой рукой, рукой бегуньи. Я села в машину, бросила сумку на заднее сиденье, избегая взгляда тети. Избегая взгляда зеленых, как у моего отца, глаз, я уставилась на вывеску букмекерской компании – не хотела видеть улыбку тети, слышать ее голос,

– Аннабелла…

она поцеловала меня в щеку и вырулила на площадь с круговым движением; мы куда-то свернули, проехали по промышленной зоне и по лесной дороге, ведущей в Брейе, где жил Джорджио, старший из ее братьев, добрались до места и вышли из машины.

Стол, стаканы. Мне предложили воды. Я взглянула на дядю Джорджио, но он на меня не смотрел, его жена Селеста поинтересовалась, как моя учеба, и я, усмехнувшись, ответила:

– С учебой покончено.

Джорджио, старший брат отца, пожилой, сгорбленный, налил мне воды, так и не взглянув на меня, он заполнял паузы в беседе, но об умершем брате говорить не хотел. Я не знала, всегда ли он так держал спину, скривила ли его работа каменщиком, или он сутулился сам, желая начисто стереться, исчезнуть.

За столом повисла тишина, нам с тетей Альдой нечего здесь было делать: мы заехали соблюсти формальность, из вежливости, а Джорджио угощал нас лишь водой, причем мне, дочери своего брата, налил ее, не говоря ни слова. Он не смотрит на меня, будто я совсем чужая за этим столом, хотя я так часто едала тут вместе с отцом, его братом, а иногда и одна, когда приезжала к нему на каникулы с конвертом денег, чтобы хватило на лето; и этот дядя Джорджио, который раньше принимал меня у себя, теперь подавал мне воду как нищенке без роду и племени.

Я взяла стоявшую у меня в ногах сумку и сказала тете, что мы уезжаем, перекинула ремень сумки через плечо и захлопнула дверцу машины. Тетя Альда тронулась со второй передачи – и двигатель заглох.

По равнине шла прямая дорога: я никогда не думала, что через Брейе так долго ехать. Потом начались затяжные повороты, чью длительность в секундах я отсчитывала на пальцах и делала это не таясь – в моем платье некуда было спрятать руки.

Прибыли мы уже вечером.

Дядя Антони, младший брат моего отца, дожидался у ворот, перед припаркованными на гравийной площадке машинами: на одной ездил он, на другой – его жена Клеманс, которая подошла меня обнять.

Я все еще держала в руках сумку.

Ставь ее сюда, Анна.

И Клеманс унесла мои вещи в спальню.

На столе появились бокалы, дядя Антони расхаживал взад-вперед по кухне:

– Сколько конкретно денег у тебя сейчас есть?

– Сколько конкретно?

– Да, сколько?

– У меня вообще их нет.

Он потер виски’, тетя Альда и Клеманс опустили глаза.

– Твой отец умер. На репатриацию его тела с нас требуют десятки тысяч евро.

– У меня нет таких денег.

– Ни у кого нет, Анна.

– У него разве не было страховки?

– Мы не знаем, никто не знает.

– Но как он умер, где он умер и почему мне ничего не говорят? От чего умер папа?

Антони вышел из кухни.

Вечером мы поделили обязанности. Тетя Альда должна была позвонить коллеге моего отца и записать нужные контакты себе в блокнот, договориться о встрече с сотрудником похоронного агентства и запросить прейскурант. А мне нужно было связаться с посольством и Министерством иностранных дел, чтобы найти способ репатриировать тело отца.

Все утро я выискивала телефонные номера, в первую очередь посольства Франции в Дуале, ведь там знали, где хранится тело. Я дождалась, пока Клеманс и Антони уедут, и только тогда набрала номер.

– Я звоню по поводу смерти моего отца. Он скончался в понедельник 29 апреля. Мне сказали связаться с вами. Меня зовут Аннабелла Морелли.

– Мадемуазель Морелли, соединяю вас с моей коллегой, которая ведет это дело.

– Мадемуазель Морелли… Мадемуазель?

Я повторила, слова выходили из меня и складывались в фразы, звучащие противоестественно:

– Мой отец скончался в этот понедельник, 29 апреля. Мне сказали связаться с вами. Меня зовут Аннабелла Морелли.

– Да, ваше дело веду я. Мы стали им заниматься без малейшего промедления.

Между своими фразами она выдерживала паузы.

– Учитывая ситуацию, советую сразу обратиться к адвокату. Я дам вам координаты адвоката, прикрепленного к консульству.

– Прошу прощения, но мне нечем их записать. Не могу найти ручку, мне нечем записать, простите. Похоже, здесь нет ни одной ручки. Безумие какое-то. Да где же ручки?

– Не торопитесь.

– Простите. Подождите, кажется, я нашла карандаш.

– Итак, это мэтр Патрик Вельбом.

Записав в блокнот номер телефона, я повесила трубку и пошла к деревянному домику – мне захотелось постоять на траве, которая росла рядом с ним.

С самого приезда я все никак не могла помыться. Теперь же дотащила свое тело до ванны, погрузилась в воду, свесив руки с бортиков, и в этой воде исчезли целых два часа, в воде, которая все укутывала тишиной, пока в дверь не постучал дядя Антони.

– Анна, все в порядке?

– Да. Я выхожу!

Уже был полдень.

Антони вернулся с работы в решимости рассказать мне наконец о произошедшем, о том, что знал сам, но после его объяснений ситуация понятнее не стала.

– Мы узнали это от сотрудников посольства Франции, а им сообщила его сожительница.

– Сожительница?

– Да, Анна, его подруга. Обстоятельства не ясны. Судя по всему, он умер в Эзеке, но не в самом городе, а рядом, на лесосеке. Он там ремонтировал технику. Одну машину компании SISCO BOIS, которая занимается заготовкой древесины. Проблема в том, что представители этого предприятия не являются в посольство, чтобы оформить необходимые документы.

– Почему?

– Это может им вылиться в кругленькую сумму. А сами они – выродки. Думают только о бабле, а не о последствиях своих действий, не о том, что порой случается с людьми. Они преступники – других слов у меня для них нет. Преступники, сволочи, подонки. Они не собираются оплачивать репатриацию твоего отца.

И он вышел, хлопнув дверью, оставив меня на кухне в состоянии полного ошеломления. Еще какое-то время я продолжала сидеть на стуле, пытаясь понять, что со мной происходит.

Я смотрела на стенные часы, дожидаясь подходящего момента, чтобы набрать номер посольства, чтобы связаться с Министерством иностранных дел, и тут раздался телефонный звонок.

– Мадемуазель Морелли?

– Кто это?

– Мэтр Вельбом, адвокат, прикрепленный к посольству Франции, мне передали ваш номер. Я звоню по поводу вашего папы. Полагаю, вы уже в курсе дела. Буду откровенен. Все очень запутано. О смерти сообщила в воскресенье местная подруга вашего отца, мадам Сильви Мбамбе. Консул предложил мне представлять ваши интересы, если вы того пожелаете.

– Какие интересы? И зачем мне нужна защита?

– Возможно, вам придется подать иск для возбуждения уголовного дела.

Он сказал, какие документы надо собрать, сказал о необходимости найти данные о страховании и трудовой договор – последний запросить у некой сожительницы отца, у Сильви, о которой я знать не знала, у Сильви – неизвестной мне женщины, от которой зависели моя жизнь и репатриация тела папы; он долго говорил, перегружая мои уши советами, подробностями, нюансами всех процедур:

– Сходите в банк, чтобы найти подтверждение его страховки – личной или корпоративной, от предприятия, – надо найти следы денежных переводов, любое доказательство того, что он когда-либо работал на них, это очень важно.

Все залы ожидания похожи друг на друга, как я теперь знаю: два стула у стены около каждого кабинета, дверь которого открыта, – так ожидание кажется менее тягостным. Молодые люди в рубашках, заправленных в костюмные брюки, сновали по коридору, приветствуя семейные пары и стариков с пакетами документов на ипотеку, автокредит или на завещание по банковскому счету.

Я сидела в коридоре с клочком бумаги в руках, на котором было записано, какую информацию мне нужно найти, и ждала, когда меня примет сотрудница банка.

Наконец она подошла, подошла на высоких каблуках и, освободившись от папок и сделанных с утра распечаток, протянула мне руку,

– Мадемуазель…

дежурно улыбнулась, мне пришлось улыбнуться в ответ, ведь скорбь – не достаточное основание для того, чтобы пренебрегать вежливостью; улыбаясь, она говорила абсурдные, неуместные, мудреные слова, которые мне стоило запомнить,

– Я детализирую активы вашего отца, затем все заблокируют до тех пор, пока наследство не будет оформлено у нотариуса.

ее фразы хлестали, как пощечины, со всеми этими условиями, оговорками, сроками, которые придется выждать: три недели на проверку информации о страховании жизни, месяц на ревизию счета ценных бумаг и более трех месяцев надо заложить на оформление наследства, – и ничего она не говорила о том, что бы мне помогло.

– А есть ли какие-то сведения о денежных переводах?

– Последний зафиксирован тринадцать месяцев назад, и это был перевод с его собственного счета.

– Как это?

– Здесь значится счет господина Джованни Морелли в центральноафриканском отделении банка БАА.

– Но туда деньги откуда-то же поступили?

– Это надо узнавать непосредственно на месте.

– А не указан ли там номер страховки, трудового договора?

– Нет.

– Может, его страховка или кредитка где-то засветились?

– Нет.

– Ну хоть какой-нибудь след?

– В рамках своей компетенции я больше ничего не могу сделать.

Махнув рукой вместо прощания, я открыла дверь, покинула кабинет, прошла по коридору и села в машину к Альде, которая все это время меня ждала. Мы поехали через порт, вдоль моря, нескончаемого песчаного берега и пляжей с зонтиками, рука Альды опустилась мне на плечо – и я прошептала:

– Ничего, абсолютно ничего. Больше года назад он будто исчез, будто не существовал вовсе.