IV

Несомненно, бывают случаи, когда разговор типа:

A: – Который час?

B: – Пять часов —

может быть воспринят на слух как исчерпывающий суть непродолжительного социального контакта – или как некий присутствующий в нём самодостаточный элемент. Тем самым мы получаем естественным образом ограниченную единицу, ограниченность которой можно легко объяснить, обратившись к системным требованиям и понятию «смежная пара». Однако гораздо чаще встречаются случаи куда менее очевидные, когда мы слышим примерно такой разговор:

(i) A: – Время не подскажете?

(ii) B: – Конечно. Пять часов.

(iii) A: – Спасибо.

(iv) B: [Взмах рукой] – Не за что.

В данном случае очередь (i) выступает просьбой, но в то же время служит для нейтрализации потенциально неприятных последствий вторжения на чужую территорию с запросом, поэтому его можно назвать «средством компенсации» (remedy). Очередь (ii) демонстрирует, что усилия потенциального нарушителя свести на нет своё вторжение принимаются, поэтому его можно назвать «устранением неприятности» (relief). Очередь (iii) выступает демонстрацией благодарности за оказанную услугу и за то, что оказавший её не воспринял просьбу неверно, – это высказывание можно назвать «признательностью» (appreciation). Наконец, очередь (iv) демонстрирует, что была проявлена достаточная благодарность и поэтому тот, кто её проявил, может считаться вполне цивилизованным человеком, – этот заключительный акт можно назвать «минимизацией» (см. [Goffman 1971: 139–143]). В этом же примере мы обнаруживаем небольшую диалогическую единицу, которая ограничена естественным образом – в том смысле, что подобным диалогом (и его усечёнными вариантами) может исчерпываться весь контакт, – либо, если он происходит внутри какого-то другого контакта, этот диалог может допускать удлинённую паузу после его завершения с дальнейшим непринуждённым переходом к другой теме разговора. Но на сей раз действия направлены не просто на системные ограничения, поскольку в данном случае применяется дополнительный набор – а именно, ограничения, связанные с тем, каким образом каждый должен вести себя по отношению ко всем остальным по отдельности, дабы не дискредитировать собственное негласное притязание на приличную репутацию либо негласное притязание других на статус лиц, обладающих социальной ценностью, чьи различные формы персонального пространства должны уважаться. Требования к действию квалифицируются и преподносятся просто как просьбы, которые можно отклонить. В свою очередь, эти отклоняемые просьбы принимаются с демонстрацией хорошего расположения духа – либо же тот, кто их отклоняет, приводит смягчающее ситуацию обоснование. Таким образом, тому, кто обращается с просьбой, она благополучно сходит с рук вне зависимости от того, каким будет её исход.

Кроме того, эти особые ритуальные обстоятельства не ограничиваются распоряжениями и просьбами. Когда говорящий делает утверждение о каких-либо фактах, он должен рассчитывать, что его не сочтут безнадёжно заблуждающимся; когда мы кого-то приветствуем, нужно полагаться на то, что этот контакт желателен для другого; когда приносим извинения – на то, что они будут приняты; когда признаёмся в чувствах или симпатиях – на то, что они заслужат доверие; когда обращаемся с призывом – на то, что он найдёт отклик; когда делаем серьёзное предложение – на то, что его не сочтут навязчивым или неприглядным; когда делаем чрезмерно щедрое предложение – на то, что оно не будет отклонено; когда обращаемся с вопросом – на то, что его не сочтут докучливым; когда делаем самоуничижительное замечание – на то, что в ответ услышим, что это не так. В таком случае пауза, возникающая после тактичного обмена высказываниями, возможна отчасти потому, что участники разговора добрались до некой зоны, которую каждый из них считает надёжной, при этом каждый уже продемонстрировал приемлемый масштаб самоограничения и уважения к другим присутствующим.

В одной из предшествующих работ я назвал такие единицы «ритуальными взаимообменами» [Гоффман 2009 (1967): 54–55]^[39]. Обычно каждая из них включает по меньшей мере один двухсторонний обмен высказываниями, однако может содержать дополнительные очереди и/ или дополнительные обмены. Обратим внимание: несмотря на то, что системные ограничения могут восприниматься как имеющие панкультурный характер, ритуальные соображения явно зависят от культурных дефиниций, поэтому можно ожидать, что они будут весьма заметно различаться для разных обществ. Тем не менее ритуальный фрейм содержит некий вопрос, который можно ставить применительно ко всему происходящему во время разговора, и некий способ объяснения того, что происходит на самом деле. Например, сигналы по каналу обратной связи не только позволяют говорящему узнать, насколько успешна его попытка донести свою мысль до слушателей, но и могут дать ему понять, является ли его послание социально приемлемым, то есть совместимо ли оно с представлением слушателей о говорящем и о самих себе.

Отметим ещё один момент: поскольку участники разговора берут на себя моральные обязательства поддерживать каналы речевого общения в открытом и уверенно функциональном состоянии, все связи, возникающие благодаря системным ограничениям, будут действовать и благодаря ограничениям ритуальным. Выполнение ритуальных ограничений стоит на страже не только наших чувств, но и коммуникации как таковой.

Допустим, что у разговора имеется ожидаемая нормальная продолжительность, а вступление в разговор, не имея что сказать, является оскорбительным. В таком случае можно предвидеть проблему «гарантированных припасов», то есть существует потребность в наборе безобидных, готовых к незамедлительному употреблению высказываний, которые можно пустить в ход для заполнения разрывов в разговоре. Кроме того, у организационных механизмов, которые сокращают вероятность разрывов и накладок, можно обнаружить дополнительную функцию – предотвращение оскорбительных выражений.

Помимо необходимости обеспечить, чтобы кто-либо из участников (причём только один) всегда выступал первым номером, возникает следующая проблема: участники должны придерживаться любых элементов разговора, которые воспринимаются как уместные. Это достигается благодаря преемственности тематики и тональности между высказываниями говорящих из уважения как к предшествующему выступающему (в особенности если он сделал некое утверждение, а не подал реплику), так и в широком смысле к любому предмету, завладевшему участниками разговора^[40].

Как уже отмечалось, доступ к коммуникации сам по себе сопряжён с соображениями ритуального характера: отклонение сигнала к открытию коммуникационных каналов чем-то напоминает ситуацию, когда мы отказываемся пожать протянутую руку, а принятие тех или иных мер для открытия канала подразумевает допущение, что он не станет бесцеремонным вмешательством. Таким образом, для открытия канала обычно делается просьба, а не требование, и зачастую инициатор этого процесса предваряет своё обращение извинениями за беспокойство и обещаниями, что разговор будет коротким, допуская, что адресат имеет право установить лимит времени, в течение которого он будет активно выступать в этом качестве. (В целом люди реагируют на большее количество попыток завязать разговор, чем они были бы рады, – и точно так же предпринимают меньше таких попыток, чем им, возможно, хотелось бы.) Как только состояние разговора установлено, его участники обязаны использовать эти особые обстоятельства менее интенсивно. Иными словами, они не должны слишком активно требовать предоставить им слово или, наоборот, проявлять в этом вопросе недостаточную активность, не должны превозносить собственные достоинства и подвергать достоинства других слишком прямым сомнениям – и всё это время, конечно же, требуется сохранять явный контроль над проявлениями враждебности и демонстрировать внимание к тому, что говорится в данный момент времени. Точно так же выход того или иного участника из разговора служит ловким выражением различных форм неодобрения и дистанцирования, поэтому такое поведение само по себе требует тактичного подхода.

Таким образом, мы имеем дело не просто с каким-то произвольным промежутком времени, в течение которого происходит обмен сообщениями, а с социальным контактом, встречей, в ходе которой происходит ритуальное упорядочение рисков и возможностей, предоставляемых разговором лицом к лицу. При этом обеспечивается соблюдение стандартов скромности по отношению к себе и внимательности по отношению к другим, обычно предписываемых в обществе, только теперь всё это происходит в попутной связке с особыми выразительными механизмами, которые возникают в разговоре. Например, в случае, если в речевом общении, как полагают Эммануэль Щеглофф и Харви Сакс [Schegloff, Sacks 1973: 300 ff.], присутствует некая открывающая тема, которую можно определить как главную, то говорящий, намеренный поднять какой-либо «деликатный» вопрос, возможно, пожелает «обойти» (talk past) его в начале и подождать, пока его можно будет представить позже, в связи с чем его высказывания (например, в ответ на вопрос, поставленный кем-то другим), скорее всего, будут слегка сжатыми. Чтобы со всем этим совладать, требуется определённое понимание такой вещи, как деликатность. Как выясняется, участники разговора вынуждены искать способы не столько самовыразиться, сколько гарантировать, что необъятные экспрессивные ресурсы взаимодействия лицом к лицу не будут ненароком использованы для передачи чего-то непреднамеренного и нежелательного. Движимые соображениями сохранения лица каждого из участников разговора, все они в конечном итоге предпринимают действия по поддержанию упорядоченной коммуникации.

Идея ритуальных ограничений помогает каждому из нас выступать в роли опосредующего звена между конкретными особенностями социальных ситуаций и нашей склонностью мыслить в рамках общих правил организации взаимодействия в разговоре. В нашем распоряжении имеется средство для преодоления утверждения, что любая генерализация в данной сфере неизбежно окажется несостоятельной, поскольку всякая социальная ситуация отличается от любой другой. Одним словом, мы способны обращать внимание на то, что именно в различных социальных ситуациях обеспечивает их релевантные различия для организации разговора.

Вернёмся к одному из приведённых выше примеров. Когда буфетчик слышит вопрос, есть ли у него кофе, он может опустить непосредственный ответ и сразу перейти к собственному вопросу: «Вам с молоком и сахаром?» – однако такой вариант, конечно же, оказывается возможен лишь в ограниченных внешних условиях. Представим себе другую ситуацию – когда у продавца спрашивают о наличии какого-либо серьёзного товара, например, «Шевроле Нова» с механической коробкой передач или дома с угловым участком. В таком случае продавец вполне может предположить, что перед ним потенциальный (хотя и необязательно реальный) клиент, и, если он пропустит ответ «Да» и сразу перейдёт на следующий уровень уточнения (например, «Вам какого цвета?» или «Вам сколько комнат?»), то это может быть воспринято, например, как глумление над покупателем. Чтобы совершить покупку такого масштаба, обычно требуются время и раздумья. Продавец может предположить, что при любых вводных замечаниях клиента его задача заключается в установлении отношений, способствующих сделке, а также в создании проникнутой общительностью и взаимным доверием ситуации, необходимой для поддержания длительной процедуры продажи. Таким образом, для продавца вводные замечания покупателя оказываются призывом к основательному начинанию, а не просто запросом на получение той или иной информации. Противоположным случаем выступает вопрос «Который час?», который никогда не подразумевает, что ответ на него потребует ещё одного высказывания: «Вы уверены?» – это настолько исключено, что сама постановка такого вопроса предстаёт неприкрытой шуткой или целенаправленным оскорблением.

К этому можно добавить следующий тезис: специфика взаимодействия лицом к лицу заключается не только в том, что оно обеспечивает сцену для разыгрывания экспрессивных ситуаций, релевантных в ритуальном смысле. Ещё одна особенность такого взаимодействия состоит в том, что оно выступает средоточием особого класса высказываний вполне конвенционального типа – лексикализаций^[41], руководящий принцип которых заключается в выражении похвалы, порицания, благодарностей, поддержки, симпатии или демонстрации признательности, неодобрения, неприязни, сочувствия, а также они служат для приветствия, прощания и т. д. Сила данных речевых актов отчасти проистекает из тех чувств, непосредственными индексами которых они выступают, и в малой степени исходит из семантического содержания слов. Здесь мы можем обратиться к межличностным вербальным ритуалам. Последние часто выполняют обрамляющую (bracketing) функцию, особым образом маркируя субъективно воспринимаемое изменение физической и социальной досягаемости двух индивидов друг для друга (см. [Goffman 1971: 62–94]), а также начало и конец чего-либо – какого-то повседневного занятия, общественного мероприятия, выступления, встречи или беседы.

Таким образом, помимо того факта, что любое действие, выполняемое во время разговора, обладает ритуальным значением, некоторые из этих действий представляются специализированными именно для этой цели – ритуализированными в этологическом смысле – и играют особую роль в разделении речевого общения на отдельные эпизоды.

В таком случае, исходя из аналитических соображений, можно попробовать построить простую ритуальную модель, способную выступать фоном для всех тех составляющих конкретного индивида, которые именуются терминами «эго», «личные чувства», amour-propre [чувство собственного достоинства – фр.] и т. д. Общий замысел определённо заключается в том, чтобы при помощи экспрессивных средств поддерживать и сохранять те сведения о людях и их отношениях, которые могут комфортно транслироваться в ходе разговора.

1. То или иное действие предпринимается для передачи значимых сведений, относящихся к характеру актора и его оценке своих слушателей, а также отражающих их взаимоотношения.

2. Актор может компенсировать потенциально оскорбительные действия при помощи пояснений и извинений, однако для должного завершения этой работы по исправлению ситуации её должна признать удовлетворительной потенциально оскорблённая сторона.

3. Оскорблённые стороны, как правило, должны инициировать исправление ситуации, если таковое своевременно не предложено, либо как-то иначе продемонстрировать, что возникшее положение дел неприемлемо. В противном случае, помимо сведений, которые были сообщены о потерпевших, последние могут предстать покорно принимающими чужие промашки в соблюдении ритуального кодекса.

Итак, ритуальные ограничения всегда определяют механизмы управления разговором точно так же, как и системные ограничения. Отметим, что, в отличие от ограничений грамматических, системные и ритуальные ограничения открывают возможность для корректирующих действий, выступающих частью этих же ограничений. В грамматике правила для управления ситуацией, возникающей при нарушении правил, отсутствуют (этот тезис сформулирован в работе [Stubbs 1973: 19]). Кроме того, обратим внимание, что понятие ритуальных ограничений усложняет концепцию смежных пар, хотя этим, видимо, дело и ограничивается. Поток речевого общения всё так же можно рассматривать разделённым на эти относительно самодостаточные единицы, при этом релевантность первого их отрезка для второго остаётся в силе, хотя теперь всё перечисленное связано с дополнительными причинами.