III

Теперь обратим внимание на то, что в разговоре в широком смысле присутствуют три типа слушателей. Во-первых, это подслушивающие, чьё несанкционированное участие в разговоре может быть намеренным или ненамеренным, ему может что-то способствовать или нет. Во-вторых (когда в разговоре участвуют больше двух лиц), это слушатели, чьё участие санкционировано, но говорящий не обращается конкретно к ним. Наконец, в-третьих, это санкционированные участники, к которым говорящий обращается, то есть ориентирует их таким образом, чтобы эти лица полагали, что сказанное предназначено специально для них, а следовательно, от них в большей степени ожидается тот или иной ответ, чем от прочих санкционированных участников разговора^[26].

Для разговоров характерна стандартная потенциальная ситуация, когда адресат в ответ на сказанное сообщает, что не расслышал слов говорящего, или расслышал, но не понял их смысл, поэтому требуется их повторить либо, возможно, перефразировать. Для того, чтобы довести до говорящего такой посыл, существует множество стандартных фраз и жестов, которые можно использовать в отношении любого элемента текущего высказывания в любой момент, когда возникает подобный сбой (см. [Stubbs 1973:21]).

Всё это позволяет сделать следующее базовое нормативное допущение по поводу разговора: разговор так или иначе должен обладать корректной интерпретируемостью в том особом смысле, что сказанное говорящим должно быть более или менее понятно тем, кому предназначается сообщение. Дело не в том, что его получателям следует соглашаться с услышанным – достаточно лишь того, чтобы у них с говорящим присутствовало согласие по поводу того, что именно было услышано. Используя терминологию Джона Остина, можно утверждать, что главную роль в данном случае играет иллокутивная сила, а не перлокутивный эффект^[27].

Здесь необходимо определённое уточнение. Обычно говорящий не может c точноcтью изъяснить, что именно он хочет донести до слушающих. Если в таких случаях слушающие сочтут, что точно понимают сказанное, то они, вероятно, просчитаются – как минимум незначительно (если бы говорящему и слушающим нужно было представить отчёт о том, как, по их мнению, выглядит исчерпывающий смысл какого-либо протяжённого высказывания, то их истолкования оказались бы различными по меньшей мере в деталях). В самом деле, мы по привычке допускаем, что понимаем друг друга, хотя это взаимное понимание совершенно отсутствует. В итоге у нас образуется лишь некое рабочее согласие – согласие «для любых практических целей»^[28]. Правда, и этого, полагаю, вполне достаточно. Нередко случающееся соскальзывание в двусмысленность, на мой взгляд, имеет значение лишь в тех случаях, когда неопределённости и разночтения в интерпретациях превышают некие пределы, или намеренно провоцируются и поддерживаются (либо воспринимаются так слушателями), или используются постфактум для отрицания обоснованного обвинения по поводу того, что именно говорящий на самом деле имел в виду, в общем и целом. В таком случае серьёзную просьбу повторить сказанное, обоснованную дефектами восприятия, следует рассматривать как притязание не на полное понимание – боже упаси так считать, – а на понимание, соответствующее тому, которое обычно считается приемлемым. А именно – на понимание, в котором присутствует двусмысленность, «остаточная в нормативных пределах», однако эта двусмысленность не наносит пониманию существенный ущерб.

Отметим, что проблема «остаточной в нормативных пределах» двусмысленности в данном случае не имеет отношения к трём типам речевой эффективности, с которыми путают её некоторые исследователи. Во-первых, речь идёт не о дейксисе, или, если использовать термин, который в ходу сегодня, индексальности^[29]. Индексальная единица, например, «я» или «тот», может быть достаточно ясной и недвусмысленной, пока она находится в пределах того круга, где она используется, причём неоднозначность возникает только для тех, кто читает расшифровки вырванных из контекста отдельных фрагментов записи разговора. Во-вторых, здесь не предполагается эллипсис, поскольку участники разговора могут, опять же, легко понять, что именно имелось в виду, даже если тем, кому приходится довольствоваться лишь расшифрованным отрывком, возможно, не удастся восстановить более полное высказывание единообразно. Наконец, вопрос заключается не в различии между сказанным «буквально» и содержанием, которое транслируется или подразумевается. Дело тут вот в чём. Когда нам попадается какая-то фраза, вырванная из контекста событий, отношений и знания друг о друге участников разговора, в котором она исходно прозвучала, мы можем её неправильно понять. Тем не менее и здесь говорящий и слушающие могут понимать, что именно подразумевалось, с полнейшей ясностью – или как минимум не менее ясно, чем они понимают некое высказывание, которое следует понимать в его непосредственном смысле^[30]. (По сути, именно на контрасте с этими тремя формами простой лаконичности можно обнаружить должное место функциональных двусмысленностей, затруднений наподобие настоящей неопределённости, настоящего непонимания, симуляции этих затруднений, подозрения, что возникло настоящее затруднение, подозрения, что затруднение было притворным, и т. д.)

Учитывая то, что в ходе разговора может состояться эффективная трансляция сообщений, и соответствующие ожидания, можно задаться вопросом о том, какие условия или механизмы будут этому способствовать, и обнаружить ряд очевидных ответов. Например, целесообразно наличие норм, которые ограничивают прерывание собеседника или одновременное говорение, а также норм, препятствующих уклонению от ответов. Целесообразно также наличие и обязательное использование сигналов по «каналу обратной связи» («back-channel» cues)^[31] от слушающих – к ним относятся мимика и невербальные вокализации. Такие сигналы позволяют говорящему, пока он говорит, обладать, помимо прочего, представлением о том, удалось ли ему донести свою мысль до слушателей, получая в процессе изложения соответствующую информацию (тем самым говорящий может понять, что ему не удаётся убедить своих слушателей, но это уже отдельная тема). Принципиальное значение здесь имеют вставные поддакивания, улыбки, смешки, покачивание головой и многозначительное хмыкание. Посредством всех этих элементов слушающий демонстрирует признательность говорящему за то, что на протяжении целого отрезка разговора он пускал в ход иронию, намёки, сарказм, шутки или использование цитат, а теперь возвращается к не столь умеренной реакции и буквальности. Кроме того, целесообразно наличие того или иного стоп-сигнала, посредством которого адресат может дать знать, что передачу ему сообщения на какое-то время необходимо приостановить, а этот стоп-сигнал, в свою очередь, требует последующего сигнала отбоя, указывающего, что говорящий, чья речь была остановлена, теперь может возобновить коммуникацию. Целесообразно и предписание для получателя сообщения вступать сразу за текущим говорящим со словами или жестами, которые демонстрируют, что сообщение было услышано и понято – или наоборот.

Говорящему нужно знать, добралось ли его сообщение до адресата – и если да, то оказалось ли оно понято на приемлемом уровне, а у адресата, в свою очередь, существует потребность продемонстрировать, что сообщение получено, причём корректно. Если принять во внимание эти фундаментальные требования разговора как системы коммуникации, то перед нами принципиальное обоснование самого существования смежных пар, то есть организации разговора в виде двусторонних обменов (two-part exchanges)^[32]. Отсюда появляется понимание того, почему любое высказывание, следующее за вопросом, экзаменуется на предмет того, может ли оно представлять собой ответ.

Более того, существуют основания для расширения этого двустороннего формата – от пар высказываний, которым он, похоже, идеально соответствует – вопросов и ответов, – к другим разновидностям парных высказываний (именно такое расширение подразумевается у Харви Сакса). Дело в том, что в ситуациях, когда звучат какое-либо заявление, или распоряжение, или приветствие, или обещание, или просьба, или извинение, или угроза, или призыв, инициатору подобных высказываний в любом случае необходимо знать, что его сообщение чётко изложено, а адресат должен уведомить, что сообщение было корректно получено. В ситуациях, когда даётся объяснение, тому, кто его делает, явно нужно понимать, что объяснение понято – а иначе откуда ещё он сможет узнать, в какой момент его прекратить (см. [Bellack et al. 1966:2])? Таким образом, первая часть пары вновь вбирает в себя последующий отрезок разговора, а по сути, превращает в отрезок последующие моменты, подвергая всё, что происходит в дальнейшем, тщательной проверке, дабы получить свидетельства соблюдения или несоблюдения условий коммуникации.

Учитывая необходимость расширения диалогового формата – рассматриваемых нами смежных пар, – с тем, чтобы охватить целый диапазон пар высказываний, а не только вопросы и ответы, необходимо ввести термины более общего характера, чем «вопрос» и «ответ», – достаточно общего, чтобы с их помощью можно было описать любые случаи. В конечном итоге, декларация (assertion)^[33] – это не совсем то же самое, что вопрос, а возражение (rejoinder) – это не совсем то же самое, что ответ. Поэтому вместо понятий «вопросы» и «ответы» (questions and answers) мы будем использовать термины «утверждения» (statements) и «реплики» (replies)^[34]. Понятие «утверждение» в данном случае намеренно используется в более широком смысле, чем порой оно встречается в лингвистических исследованиях, но при этом в нём сохраняется представление о наличии некоего инициирующего элемента, на который должна быть ориентирована реплика.

Как только мы задумываемся о требованиях к передаче высказываний и роли смежных пар в данном процессе, ту же самую логику можно применить и к последовательностям, или цепочкам, пар «утверждение-реплика», задавшись вопросом о том, какие механизмы будут способствовать развёрнутому протеканию разговора. Можно рассмотреть вопрос о том, каким образом в разговоре с участием более чем двух лиц происходит выбор (или самовыбор) следующего говорящего (см. [Сакс, Шеглофф, Джефферсон 2015 (1974)]). Кроме того, в соответствии с теми структурами, которые подробно описаны выше, можно рассмотреть такое потенциальное построение высказываний, которое создаёт последовательности моментов, где переход к следующему говорящему облегчается и даже поощряется, но не становится обязательным. Говорящий здесь оставляет для себя открытой возможность говорить дальше, как будто он сам не способствовал тому, чтобы сложить с себя эту роль. Можно также рассмотреть способы функционирования повторов и пауз (заполненных и незаполненных)^[35] в речи говорящего – они могут как приводить к кратковременной неспособности привлечь внимание слушателей, так и напоминать адресатам, к которым обращается говорящий, об их невнимании (см. [Goodwin С. 1977]). А затем тот же самый вопрос, разумеется, можно поставить и применительно к инициированию и завершению речевого общения (conversation), рассматриваемого в качестве совокупной единицы коммуникации^[36]. Тем самым мы сможем подойти к анализу разговора в духе инженера-связиста, то есть некоего лица, уверенного в возможности формулировок, не отягощённых культурным фоном. Далее мы рассмотрим системные требования и системные ограничения.

Можно представить следующий эскиз некоторых из этих системных требований:

1. Обоюдная способность приёма и передачи сообщений, которые имеют надлежащее акустическое качество и сразу поддаются интерпретации.

2. Возможности обратной связи по соответствующему каналу для информирования в процессе приёма сообщения.

3. Контактные сигналы – средства оповещения о поиске связи по какому-либо каналу; средства, удостоверяющие, что искомый канал открыт; средства закрытия ранее открытого канала. К контактным сигналам относятся знаки идентификации-аутентификации.

4. Сигналы очерёдности – средства, выступающие индикатором завершения сообщения и передачи роли отправителя следующему говорящему (в том случае, если в разговоре участвуют более двух лиц, это разнообразные сигналы выбора следующего говорящего, такие как «выбирает говорящий» или «самовыбор»).

5. Сигналы внеочерёдности – средства, которые инициируют повтор высказывания, задерживают запросы на канал, прерывают текущего говорящего.

6. Инструменты фрейминга – указания, которые устанавливают особые интерпретации для применения во вставных фрагментах коммуникации, видоизменяют привычные конвенциональные смыслы (например, в случаях иронических комментариев в сторону, цитирования других лиц, шуток и т. д.), а также сигналы слушающего о том, что он понял проистекающую из этого трансформацию.

7. Нормы, которые обязывают отвечающих отвечать честно, приводя любые факты, которые, согласно их сведениям, являются релевантными, и не более того^[37].

8. Ограничения для не участвующих в разговоре лиц, касающиеся подслушивания, создания шумовых помех и блокирования путей для сигналов «глаза в глаза».

В таком случае необходимую нам базовую систему фреймов^[38] для разговора лицом к лицу можно вывести из, на первый взгляд, чисто физических требований и ограничений любой коммуникационной системы, а отсюда можно перейти к чему-то вроде микрофункционального анализа разнообразных сигналов и практик взаимодействия. Обратим внимание, что здесь обнаруживается широкий диапазон для формализации. Различными событиями в этом процессе можно управлять при помощи довольно редуцированных символов, причём дискретные, конденсированные материальные формы могут принимать не только эти символы – значительно редуцирована может быть и роль реальных людей в системе коммуникации. Кроме того, отметим, что любой из различных сигналов может быть выражен при помощи континуума форм (например, «команд», «просьб», «намёков») – однако ни одна из них не имеет отношения к сути дела. Данными традиционными способами установления различий можно пренебречь при соблюдении единственного условия – а именно: участники разговора соглашаются совместно действовать, по сути, исключительно в качестве узлов коммуникации, приёмопередаточных агентов и предоставлять для выполнения этой задачи все свои ресурсы.