Введение

I

Пять текстов, составивших эту книгу, были написаны в период с 1974 по 1980 годы и расположены в порядке завершения работы над ними. Основная их тема – разговор (talk), анализируемый преимущественно с точки зрения говорящего (speaker)^[16]. Первые три текста ранее публиковались в виде журнальных статей, для книги они были несколько переработаны. Два последних очерка публикуются здесь впервые. Три уже выходившие работы имеют программно-аналитический характер, причём в третьей из них («Точка опоры») представлены обобщения очень масштабного порядка. Остальные две работы, которые ранее не публиковались, можно рассматривать как предметное применение концепций, разработанных в предшествующих им аналитических текстах. Все пять текстов (хотя первый – в наименьшей степени) выстроены вокруг одной и той же тематики, связанной с анализом фреймов^[17], так что в целом в книге присутствует нечто большее, чем просто тематическая связность. Кроме того, автор позволил себе очень много повторов, однако констатирует этот момент без особых извинений перед читателем. Представленные в книге идеи претендуют на общий характер (в смысле регулярной применимости) и заслуживают последующей проверки. Это обстоятельство выступает основанием для того, чтобы вновь и вновь подходить к данным идеям с разных сторон с последующим возвращением к практически всему материалу. И всё же не исключено, что ни у одной из разработанных в этой книге концепций не появится будущего. Поэтому я хотел бы, чтобы читатель воспринимал эти тексты просто как некие упражнения, эксперименты, пробы, способы демонстрации определённых возможностей – а не в качестве установления фактов. Вероятно, это важная просьба, поскольку представленные в книге тексты отличаются декларативной стилистикой и наполнены таким же протокольным оптимизмом, как и большинство других начинаний в данном поле.

II

Всем известно, что когда люди в присутствии других реагируют на какие-либо события, то в их взглядах, выражениях лица и изменениях поз присутствуют всевозможные подтексты и смыслы. Когда в подобных антуражах (settings) произносятся те или иные слова, аналогичным образом определяются тональность голоса, манера восприятия, повторы и разнообразное расположение пауз. То же самое касается и манеры слушать. Любой взрослый человек прекрасно умеет производить все эти эффекты и демонстрирует удивительную проницательность, улавливая их значение, когда такой же перформанс исполняется кем-то другим в пределах досягаемости. Этот ресурс жестикуляции пускается в ход повсеместно и постоянно, однако сам по себе он редко становится предметом систематического исследования. При пересказывании того, что произошло – а именно этому занятию посвящена значительная часть времени, которое мы проводим в разговорах, – нам приходится описывать эти оттенки несколько подробнее, превращая с этой целью в слова немногочисленные движения и тональности. В дополнение к этому простецкому пересказу мы можем прибегать к театрализованному дискурсу, оживляя воспроизведение случившегося карикатурными реконструкциями событий. И в том, и в другом случае мы можем рассчитывать, что аудитория, к которой мы обращаемся, примет часть за целое и совместными усилиями уловит тот смысл, который мы хотим донести. Таким образом, говоря о том, как действовали или будут действовать какие-то люди, мы можем обойтись небольшим репертуаром косвенных указаний и имитаций. Эти повседневные возможности расширяют авторы художественных произведений и актёры, играющие на сцене, демонстрируя умение воспроизводить какие-либо события, превосходящее навыки остальных людей. Но даже здесь обнаруживаются лишь общие эскизы.

В результате исследователям микровзаимодействий остаётся с трудом пробираться по тем территориям, на которые отказываются ступать «белые люди» (self-respecting). Это напоминает ситуацию, когда нам нужно что-то прикрепить, но вместо иголки в нашем распоряжении есть только две собственные руки.

III

В этой книге я хотел бы именно так, собственноручно, подробно рассмотреть три вопроса. Во-первых, это процесс «ритуализации» – с позволения читателя, я бы слегка видоизменил этологическую^[18] версию данного термина. Представляется, что движения, взгляды и различные звуки нашего голоса, которые мы производим в качестве непреднамеренного побочного продукта говорения и слушания, никогда не случаются просто так. На протяжении всей нашей жизни эти акты в той или иной степени обретают специализированную коммуникативную роль в потоке нашего поведения, они принимаются в расчёт и предусматриваются в связи с демонстрацией нами собственной ориентации по отношению к происходящему. Мы смотрим просто для того, чтобы что-то увидеть, наблюдаем за смотрящими другими людьми, видим, как другие смотрят на нас, когда мы за чем-либо наблюдаем, и вскоре приобретаем знание и опыт очевидных практичных вещей, проистекающих из внешней стороны взгляда. Мы прочищаем горло, делаем паузу, чтобы подумать, переключаем внимание на какое-то следующее действие и уже вскоре индивидуализируем данные акты, выполняя их без каких-либо сознательных ухищрений, точно так же как поступили бы и другие участники сообщества, говорящего с нами на одном языке жестов, причём мы точно так же делаем это вне зависимости от первоначальной инструментальной причины действия. Нормы жестикуляции, некогда установленные в том или ином сообществе, действительно могут усваиваться напрямую, при этом изначальный некоммуникативный характер данной практики^[19] (когда она имеет место) служит лишь ориентиром в процессе обретения нами жестикуляционной компетентности, гарантируя, что наше обучение способам неосознанной экспрессивности не будет полностью механическим. Цель и функции этих демонстраций, разумеется, невозможно уловить при помощи термина «выражение» («экспрессия»). Это достижимо лишь путём пристального изучения тех последствий, которые обычно имеет каждый отдельный жест в примерах его актуального использования – с должным вниманием к тем разным вещам, которые могут транслироваться в контексте, когда такой жест не представлен.

Во-вторых, «система фреймов участия» (participation framework)^[20]. Когда звучат какие-либо слова, все, кому довелось оказаться в зоне их досягаемости, обладают тем или иным статусом участия по отношению к сказанному. Кодификация этих разнообразных позиций и нормативная характеристика надлежащего поведения в рамках каждой из них выступают принципиальным фоном для интеракционного анализа – предположу, что это характерно не только для нашего общества, но и для любого другого.

В-третьих, присутствует следующий очевидный, хотя и недостаточно оценённый факт: слова, которые мы произносим, зачастую не являются нашими собственными – по меньшей мере не нашими «собственными» в конкретный момент. Круг тех, кто может говорить, ограничивается присутствующими сторонами (хотя нередко действуют ограничения ещё более жёсткие), и кто именно говорит сейчас, почти всегда совершенно ясно. Однако, несмотря на то что ответ на вопрос о том, кто говорит, очерчен ситуационно, в случае с тем, от чьего имени произносятся слова, это определённо не так. За произнесёнными (uttered) словами стоят те, кто их произносит (utterers), но у высказываний (utterances) имеются подлежащие – подразумеваемые или явные, – и, хотя эти подлежащие могут обозначать того, кто говорит, в синтаксисе высказываний отсутствует что-либо требующее подобного совпадения. Мы можем с одинаковой лёгкостью как произнести что-либо от своего имени, так и процитировать кого-то другого – прямо или косвенно. (Данная способность, именуемая термином «включение» (embedding)^[21], выступает частью некоего более масштабного феномена – способности говорить при помощи нашего языка о событиях, отделённых от настоящего момента любой дистанцией во времени и пространстве).