Именно здесь возникает важнейший для поздних работ Гоффмана термин «фрейм», который в момент их написания был для социальногуманитарных дисциплин примерно таким же новшеством, как и кассетные магнитофоны. Традиционно считается, что первым исследователем, который ввёл в научное поле это вполне бытовое слово (в предметном смысле framе – это оконная рама) ещё в 1950-х годах был антрополог Грегори Бейтсон, чьи идеи легли в основу нейро-лингвистического программирования (НЛП), хотя концептуализировал его именно Гоффман в своей уже упоминавшейся работе «Анализ фреймов» (1974). Во избежание банального цитирования чужих дефиниций – помимо собственного гоффмановского определения: «перспектива восприятия, создающая формальные определения ситуации, „знание как“» [Гоффман 2003: 70], – попробую объяснить, что такое фреймы и фрейминг, на примере, который, возможно, счёл бы удачным сам автор «Анализа фреймов» и «Форм разговора», привлекавший для своих работ множество примеров из драматургических жанров.

Главный герой знаменитого фильма Микеланджело Антониони «Фотоувеличение» (Blow-up) (1966) – модный лондонский фотограф – постоянно ищет неожиданные возможности для съёмок (frame – это ещё и «фотокадр», «рамка для фотографии») и однажды, в перерыве между несколькими фотосессиями, оказывается в почти безлюдном парке, где кроме него находятся только мужчина и женщина, которые как будто захвачены романтическими отношениями. Они о чём-то говорят – в терминах Гоффмана статус участия фотографа в этом разговоре можно определить как «подслушивающий», – но из-за ветра он не слышит их слова, поэтому приходится полагаться на визуальный фрейм (здесь вполне уместно вспомнить рассуждения Гоффмана о том, что даже глухой «сможет почерпнуть существенную социальную информацию из того, что способен увидеть», см. ниже). Фотограф тут же начинает снимать пару на камеру, но его замечает женщина, требуя прекратить съёмку – мужчина же тем временем куда-то исчезает. Как будто почувствовав, что перед его глазами происходит что-то не то, фотограф возвращается в свою студию, незамедлительно начинает проявлять плёнку и после многократного увеличения кадров обнаруживает, что ему удалось заснять убийство – на одном из снимков из кустов в парке высовывается дуло пистолета, а на другом тело мужчины лежит в траве. Первоначальный фрейм, в котором фотограф видел эту ситуацию, оказывается сломанным, но, если бы не фотоувеличитель (ещё одно техническое изобретение, позволяющее, как и магнитофон, получать предельно точные детали социального взаимодействия), он бы так и не догадался, что на самом деле происходило у него перед глазами. Иными словами, в повседневной жизни мы всегда имеем наготове фреймы – рамки предпонимания, – позволяющие нам вполне успешно «считывать» смысл тех или иных ситуаций: парочка гуляет по парку – скорее всего, это влюблённые. Но порой бывает так, что мы интерпретируем очевидные ситуации в неверном фрейме – каждый наверняка вспомнит похожие случаи из собственной жизни^[12].

Здесь хотелось бы вновь заострить внимание на том, что при всём внешнем сходстве гоффмановского подхода к фигурам говорящего и слушающего с деконструкцией говорящего субъекта (канонический пример – работа Жака Деррида «О грамматологии») Гоффман преследует совершенно иные конечные цели, чем французские критики притязаний структурной лингвистики на открытие универсальных методов анализа языка. По сути дела, Гоффман занимает позицию, подозрительно напоминающую структурализм, допуская в «Репликах и реакциях», что описываемые им «фундаментальные системы фреймов сами образуют некую систему фреймов – систему систем (framework of frameworks)» (см. ниже). Эта установка предельно чётко конкретизируется в заключительной части «Лекции», одного из главных поздних текстов Гоффмана, где он без малейшей тени своей легендарной иронии заявляет:

«Организованное выступление может отражать, выражать, очерчивать, изображать реальный мир, реальный, упорядоченный, в некотором смысле единый мир, который поддаётся постижению, всё-таки существует… Именно в этом, несомненно, и заключается подлинное обязательство лектора. В какой бы сфере он ни специализировался, лектор подписывается под одним и тем же контрактом и служит одному и тому же делу – защищать нас от вздора с открытым забралом и всерьёз показывать, что лекция способна транслировать осмысленную картину какого-либо фрагмента реальности… Всякий лектор, просто в силу самого факта выступления перед аудиторией, является функционером интеллектуальной элиты, активно занимающим одну и ту же позицию. Повторю, что это за позиция: мир обладает структурой, эта структура поддаётся восприятию и передаче, а следовательно, выступление перед аудиторией и слушание выступающего – это разумные действия» (см. ниже).

В 1976 году, когда эти слова произносились с кафедры Мичиганского университета, такая позиция уже, возможно, отдавала старомодностью, если не ретроградством. Но не в этом ли и заключается интеллектуальное мужество – идти против конъюнктурных (в данном случае – постмодернистских) трендов, отстаивая позицию, порождённую и проверенную собственным опытом? Проще всего сослаться на то, что Гоффман так и остался голосом американского среднего класса времён послевоенного «славного тридцатилетия» – того среднего класса, который стал стремительно сокращаться после экономического кризиса 1970-х годов. Между тем, заявляя ex cathedra о том, что мир, знаете ли, действительно познаваем, Гоффман совершает примерно такой же жест, каким некогда прославился английский философ Джордж Эдвард Мур. Рассказывают, что однажды, в разгар позитивистских споров о методологии познания, он объявил лекцию на тему «Доказательство существования внешнего мира», на которую пришла толпа слушателей. Выйдя на кафедру, Мур якобы вытянул руку и произнёс примерно следующее: «Вот моя рука – она существует. Я стою перед вами – я существую. Лекция окончена». Однако Гоффман не просто предлагает своим слушателям поверить в том, что реальность постижима разумом – он ещё и передаёт нам необходимые ключи к той реальности, которая всегда у нас под рукой – реальности ситуаций взаимодействия с другими. Кажется, это и есть тот самый «фрейм фреймов», о котором Гоффман сообщает как бы походя, как будто жизнь ещё отпустит ему десяток-другой лет, чтобы разработать эту тему как следует^[13].

* * *

Несколько слов о рецепции «Форм разговора» американским академическим сообществом. К тому моменту, когда эта книга вышла, одного из основателей конверсационного анализа, Харви Сакса, уже не было в живых – он погиб в автокатастрофе в 1975 году в возрасте 40 лет. Сам Гоффман умер от рака желудка через несколько месяцев после публикации своей последней книги, в ноябре 1982 года, удостоившись незадолго до этого самой престижной регалии в своей биографии – поста президента Американской социологической ассоциации. В силу этих обстоятельств полноценное обсуждение книги с участием автора и его ключевых оппонентов не состоялось. Словом, «Формы разговора» изначально не получили того внимания, которого они определённо заслуживают – возможно, ещё и в силу того, что многие открытия Гоффмана, в особенности связанные с фрейм-анализом структуры коммуникации, требовали дальнейшей углублённой проработки, которую ему не довелось предпринять^[14]. Однако в 1988 году Эммануэль Щеглофф опубликовал поразительную по своей откровенности статью о Гоффмане, предложив интерпретировать его непростые взаимоотношения с конверсационным анализом как конфликт отцов и детей с недвусмысленным фрейдистским подтекстом. Вот ещё один фрагмент из этого уже цитированного выше текста, где Щеглофф в самом начале заявляет о намерении «побороться» (fight) с Гоффманом – однако

«эта борьба не связана с недостаточной оценкой роли его работ… Позвольте мне сделать несколько личное замечание: в этой борьбе присутствует некий метафоризм, напоминающий об Эдипе. Гоффман был одним из моих самых значимых учителей. Именно от него я, на тот момент аспирант с классическим образованием, интересовавшийся социальной теорией, социологией знания и культуры, а также девиантным поведением, впервые понял важность изучения событий в том масштабе, который он задействовал. В этом смысле Гоффмана можно рассматривать как… предшественника моей последующей работы. Но, как и в случае с семьями, в интеллектуальной жизни „дети“ находят способы одновременно сохранять близость к тому, за что выступали их „родители“, и резко от этого отступать. Мы с Саксом вместе учились у Гоффмана, ценили его достижения и стремились их развивать – в некоторых отношениях, пусть и не во всех. Но мы никогда не противопоставляли себя его подходу – не так, как мы противопоставляем себя большей части доминирующей профессиональной социологии. Так что это не эдиповский сюжет – не какой-то импульс отцеубийства.

На самом деле, как однажды заметил Сакс, история об Эдипе, которую мы сегодня считаем историей об отцеубийстве, была изначально сюжетом о преднамеренном детоубийстве… – именно отец первым оставил Эдипа умирать, а не наоборот. У борьбы с Гоффманом была непубличная или полупубличная история, начавшаяся примерно за десять лет до выхода в свет в 1976 году „Реплик и реакций“… Но к тому моменту Сакс уже умер, и мы с самого начала решили, что публичные ответы на нападки Гоффмана принесут мало пользы. Поэтому его работа, как и другие критические замечания Гоффмана, осталась без нашего ответа» [Schegloff 1988: 92–93].

Критику, которую предпринимает Щеглофф, не хочется называть школярской, но в ней явно остаётся за скобками масштаб личности Гоффмана – то, благодаря чему его фигура хорошо известна за рамками академической социологии. Гоффман, опираясь на работы Дюркгейма и Артура Рэдклиффа-Брауна, указывает Щеглофф, рассматривал социальное взаимодействие как результат совокупности моральных прав и ритуалов – «синтаксис», не сводимый к индивидуальной психологии. Однако главным препятствием для достижения общего замысла – описанию этой синтаксической связи между актами взаимодействия – оказалась, по мнению Щеглоффа, именно неизменная приверженность Гоффмана его главной теме – «ритуалу». «Акцент на ритуале и „лице“ приводит к тому, что в анализе речи или действия появляется акцент на индивидуумах и их психологии. Это совершенно иная психология, нежели традиционные её разновидности, но всё же это именно психология индивидуумов» [Schegloff 1988: 93].

Если вспомнить, что становление микроинтеракционизма происходило в русле борьбы с «психологизмом» в духе феноменологии Эдмунда Гуссерля, то из упрёков, которые Щеглофф выдвигает в адрес Гоффмана, можно сделать далеко идущие выводы. Вплоть до вопроса о том, является ли Гоффман вообще социологом. Зато для Рэндалла Коллинза – кстати, психолога по первому образованию – такой подход, кажется, вообще не обладает релевантностью. По мнению Коллинза, критика Гоффманом как этнометодологического подхода Сакса и Щеглоффа, так и концепций Хомского и философов языка Джона Остина и Джона Сёрла продуктивна именно благодаря особому вниманию к ритуалу:

«Ограничения на то, как человек говорит и что отвечает, заключаются отнюдь не в формальностях языка^[15], а в сфере социальных отношений – в том, как нужно себя представлять в отношении других. Речь вживлена в ритуал. Поэтому единицами языка являются не грамматические конструкции (предложения) и не интервалы речи, когда люди говорят (сколько времени есть у человека для его утверждения), а социальные ходы (social moves) в определённых ситуациях, которые могут быть гораздо короче или гораздо длиннее интервалов речи. Социальное действие фундаментальнее самого разговора…

Как говорит Гоффман, основа языка – это не некая первичная интерсубъективность, а общий фокус на физической сцене действия… С точки зрения Гоффмана, усилия Хомского и других формальных лингвистов выявить единую глубокую структуру, которая лежит в основе всех разговоров, являются дурацкой затеей. Язык по своей природе является частью многоуровневой ситуации» [Коллинз 2009: 289–290, курсив добавлен].

Впрочем, Гоффман едва ли задавался целью поставить на место лингвистов, замахнувшихся на пресловутую «теорию всего» – напротив, он призывает их «поискать основания для расширения своего поля, основания для обращения к социальным ситуациям, а не только к разговору, который совместно поддерживают его участники» (см. ниже). Ну, а нам, простым читателям – и почитателям – Гоффмана «Формы разговора» дают множество возможностей задуматься о том, что именно, как, когда, насколько уместно или неуместно, кому, от чьего имени, ради чего, почему и т. д. и т. п. – мы говорим. Вопросы далеко не праздные в мире, где за слова теперь приходится извиняться гораздо чаще, чем за действия.

Н.П., январь 2026 г.

Литература

Гоффман 2003 – Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта. М.: Институт социологии РАН, 2003.

Коллинз 2009 – Коллинз Р. Четыре социологических традиции. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2009. С. 284–292.

Сакс, Щеглофф, Джефферсон 2015 – Сакс Х., Щеглофф Э. А., Джефферсон Г.. Простейшая систематика организации очерёдности в разговоре, в: Социологическое обозрение. 2015. Т. 14. № 1. С. 142–202.

Стоппард 2006 – Стоппард Т. Берег Утопии. М.: Иностранка, 2006.

Helm 1982 – Helm, David. «Talk's Form: Comments on Goffman's Forms of Talk». In Human Studies. 5 (2): 147–157.

Prevignano and Thibault 2003 – Discussing Conversation Analysis. The work of Emanuel A. Schegloff. Ed. by Carlo L. Prevignano and Paul J. Thibault. John Benjamins Publishing Company, 2003.

Schegloff 1988 – Schegloff, Emanuel A. «Goffman and the analysis of conversation». In Erving Goffman: Exploring the Interaction Order, P. Drew and A. J. Wootton (eds.), p. 89–135. Cambridge: Polity Press, 1988.

Trevifio 2003 – Goffman's Legacy. Edited by A. Javier. Rowman & Littlefield Publishing Group, Inc., 2003.