МАНЬЯК

Меня завели в комнату и сказали поиграть, пока мама решает вопрос.

Я сидел в углу и качался. Вперед-назад. Время от времени заходили огромные люди: они шевелили губами, спрашивали, долго ли я собираюсь торчать здесь, как загнанный кролик, и что со мной не так. Но их голоса сливались в плотный гул. Я не мог разобрать слова. Слишком шумно.

Мама сломала наше главное правило, когда привела меня в новый дом. Здесь все было неправильным. Грохот бильярдных шаров бил прямо по барабанным перепонкам. Вонь немытых тел, кислой рвоты и табачного дыма душила. Сердце работало на пределе. Ребра сдавливало.

Весь вечер я выкладывал в ровную шеренгу мертвых мух с подоконника. Их было тридцать четыре. Мама не вернулась ни на следующий, ни через день. Тело перестало подавать сигналы. Я смотрел в одну точку и качался, чтобы задать себе хоть какой-то ритм. Тик-тик, тик-тик. Я никак не мог сделать «так». «Так» — это завершение ритма, а мой цикл оборвался. Мама — недостающий элемент. Я знал: если досчитать до тысячи, она обязательно придет. Триста сорок один. Триста сорок два.

Громкие мужчины приносили еду. Кетчуп на кусках пиццы пах ржавым железом, банка содовой открывалась с таким звуком, будто металл скребет по мозгу, а бургеры казались склизкими комьями грязи. Мой желудок отказывался принимать пищу. Пьяные взрослые смотрели на меня как на сломанную игрушку в чулане — тянули пальцы с черной каймой под ногтями, пытались ткнуть, но тут же отдергивали руку.

Я смотрел на стык плинтуса, лишь бы не видеть их лиц, и качался. У нас с мамой абсолютно одинаковая родинка на животе. Один и тот же размер, один и тот же цвет. Мы связаны. Она должна прийти и замкнуть цепь.

Я мысленно отсчитывал секунды. Девятьсот девяносто восемь. Девятьсот девяносто девять. Если я досчитаю до тысячи, а она не появится, череп просто лопнет от шума. Мне придется разбежаться и со всей силы удариться головой о стену.

Тысяча.

— А ну убрались отсюда, псы паршивые! — заорал только что вошедший. — Это вам зоопарк, что ли? Пошли вон!

— Есть, босс.

— И выпроводите шлюх, ради всего сущего. В доме сопляк, мать вашу!

— Поняли, приберемся.

Громкие люди исчезли. Новый человек вычистил мое пространство от хаоса, но тут же стал его переменной. От этого внутри все болезненно сжалось — новая вводная, непредсказуемая угроза. Тот, кто мне помог, был ростом почти с меня, но с большой тяжелой головой. Карлик с тонкими линиями усиков и плешивой шевелюрой не стал подходить близко. Он оставил между нами почтительное расстояние и спросил:

— Чем тебя кормила Хлоя?

Я не остановил маятник, но процессор в голове запустил обработку вопроса. Набравшись решимости, ответил в пол, не глядя в его сторону:

— Я ел мак-энд-чиз.

— А чем запивал?

— Простой водой.

— Ловлю на слове.

Он ушел где-то на час, а вернулся с тарелкой макарон с сыром и стаканом воды со льдом. Впервые принесенная пища не воспринималась как токсичная масса. Она пахла понятными углеводами и плавленым сыром. Биологическая потребность перекрыла системный сбой. Я сам не заметил, как остановил маятник и потянулся к еде.

— Ты проголодался, да, пацан? — карлик поставил поднос на столик и отошел. — Тебе надо сесть, чтобы поесть.

Ощутил пустоту в желудке и сухость во рту. Я вспомнил, что почти не пил и совсем не ел, а нужду справлял в горшок в дальнем углу. Заметил, что от меня несет потом, и ужаснулся. Я потерял контроль и свою дисциплину.

Нужно восстановить базовые функции. По широкой дуге, бросая косые взгляды, я прокрался мимо карлика и сел за стол. Но едва пальцы коснулись вилки, я отшвырнул прибор, словно меня ударило током. Схватился за запястье, уставившись на скрюченную кисть как на чужую.

Холодно. Холодно. Гладко. Опасно.

— Что-то не так? — карлик подошел ближе. — Зачем швыряешься вилкой?

— Она не… — панически дыша, выдавил я. — Непредсказуемая.

— Что?

— Текстура неожиданная. Я не знаю эту вещь. Я беру в руки только предметы из дома. Мама знает правило.

— Ясно. Так тебя тревожит, если ты хватаешься за что-то новое?

Я кивнул, неотрывно глядя на хромированный блеск прибора, лежавшего на полу. Даже голод не пересиливал страх.

— Подожди здесь. — Карлик вышел за дверь.

Через некоторое время он вернулся и положил рядом с тарелкой пару красных кожаных перчаток.

— Твоя мать оставила их как-то, когда заходила к нам. Дорогие.

Мама? Значит, они из дома. Это слово сработало как код доступа. Я взял пару и понюхал их — пахло новенькой кожей. Натянув перчатки, посмотрел на свои руки. Мои пальцы вытянулись, ладони стали непомерно большими. Плотная ткань пролегла между мной и миром, создав надежный барьер. Я сжал и разжал кулаки. Мне это подошло.

Карлик, по прозвищу Хозяин, босс банды Уличных Псов, улыбнулся, блеснув золотыми коронками. Он приходил строго по расписанию каждый день всю неделю, пока я не усвоил новые алгоритмы и не вышел из комнаты самостоятельно. Впоследствии Псы повсюду таскали меня с собой: я сидел в машине, соблюдал правила и не нарушал их периметр, когда они брали на дело.

Мать так и не объявилась. Она была моим базовым алгоритмом, гарантом стабильности и единственной женщиной, которая знала, как со мной обращаться. Хлоя наверняка скучала по мне, где бы ни находилась, пусть мне и не до конца ясен концепт скуки по кому-то, а не от чего-то.

Когда материны перчатки начали жать, зафиксировал факт: я вскормлен бандитами. Они давали мне еду и понятные инструкции. Я функционировал как их инструмент — вопросов не задавал, брался за любую работу. Справедливый обмен.

Но не все решения Хозяина я признавал рациональными. Он занял приличную сумму через теневую схему Паксбанка, чтобы отладить трафик оружия с анклавами Росского Союза. Генри Паксман, глава банка, не гнушающийся преступными связями, сделал скидку на процент. Взамен на сброс цены Хозяин обязался выписать Пса на трехлетнее служение Паксману.

Генри требовался исполнитель, которого чужая паника не собьет с задачи. Он решил, что я идеально подхожу.

Хозяин не сразу согласился на мою кандидатуру. Он знал, что Паксман ненадежен, а я — самый точный инструмент в его банде. Отдать меня в коллекторскую службу — все равно что забивать микроскопом гвозди. Мне, в сущности, было плевать, где работать, я просто ненавидел перемены. Но расклад прозрачен: Хозяин загнан в угол. Сплоховать перед спонсором нельзя, а отдавать еще более ценный актив невыгодно. Три года — это всего тысяча девяносто пять суток. Конечная величина. Хозяину нужны деньги, а я идеально подхожу под оффер. Я вызвался сам.

Хозяин приставил ко мне старого Пса Фенрира. Ожог на пол-лица поставил крест на его социальных связях и сдвинул на нижний уровень пищевой цепи. Получив увечье, Фенрир загасил в себе амбиции, как сломанный механизм, который больше не пытается работать на полных оборотах. Отсутствие внешних раздражителей и служение мизерным целям. Очень удобный, предсказуемый напарник.

Я легко встроился в систему Паксмана. Он не любит выскочек, а у меня нет опции «рисоваться» или доказывать свое превосходство. Думаю, Паксман знал, что я отлично функционирую в жестких рамках, и почему-то побаивался, что однажды я взбунтуюсь, но он ошибался в расчетах. Бунт мне несвойственен, я следую правилам.

Так было всегда.

Только мои правила замыкаются не на Паксмане, а на Хозяине. Как только названному отцу поступит угроза, я просто ее устраню.

— Задумались о чем-то? — спросил Фенрир, растворяя ложечкой сахар в чае. Рядом лежал круассан «Джойдэй» с вишневой начинкой. — Хотите?

Я отказался.

— Правильно, дрянь та еще. — Фенрир вскрыл упаковку зубами и откусил от выпечки. — Их завозят каждый понедельник, а кроме меня никто не жрет. Вот этот конкретный круассан я вижу третий день подряд. Если б не вакуумная упаковка, засох бы.

— Это не вакуум, — поспорил я.

— Что?

— В упаковке — воздух. Инертный газ, если точнее. Так что это не вакуум. Индивидуальная пачка, чтобы повысить узнаваемость бренда. — Я припал поясницей к столешнице и подул на кофе. — «Джойдэй» поставляет Паксбанку свою продукцию в качестве рекламы. Пичкает пальмовым маслом офисных клерков, чтобы холестериновые бляшки закупоривали просвет их сосудов. А затем они подыхают от инфаркта миокарда, и освобождается место для нового клерка. Обычный конвейер.

Фенрир изогнул бровь:

— Что же в этом плохого? Все естественно.

— Ты про смерть или про маркетинг?

— И про то, и про это. — Фенрир откусил от круассана. — «Джойдэй» расширяется, чтобы обеспечить больше рабочих мест для бедствующих вдов. Знаешь, сколько их после войны развелось? Как собак нерезаных. Они запаковывают круассаны в эти «не-вакуумные» упаковки, — он сделал кавычки пальцами, — чтобы такие, как я, давились ими, даже если невмоготу, а такие, как вы, меня поучали.

Его логика содержала взаимоисключающие параграфы.

— Мы выяснили, что ты ешь, даже когда не хочешь, и поощряешь проблему ожирения, чтобы где-то не голодали женщины с детьми. — Мне расхотелось пить кофе, я просто смотрелся в свое отражение на темно-коричневой поверхности. — У тебя пищевое расстройство?

— А по мне не скажешь? — расхохотался Фенрир, хлопая себя по круглому животу. Затем он показал на меня: — Вы ведь тоже в нашей формуле не последняя переменная.

Я вопросительно посмотрел на напарника. Он перевел палец на мои руки:

— Ваши перчатки.

Я не понял:

— А что с ними не так? Они защищают кожу.

— Они женские. — Фенрир бросил недоеденную половину круассана. Пластиковая упаковка медленно распрямлялась; я залип. — Повезло, что у вас аристократические кисти. Длинные, изящные. Даже если б я не знал вас, решил бы, что вы точно не воевали.

Однажды я услышал от Псов, что воевать — это социальная норма. Обязанность. Мне еще не было восемнадцати, но я всегда имел под рукой поддельные документы. Вот только психиатр призывной комиссии после часа тестов сделал пометку в деле, что с оружием в руках я буду представлять угрозу для всех, включая ландарцев, а это, вроде как, свои. Меня забраковали как неисправную деталь. Врач не объяснил, как мне с этим функционировать, просто выставил за дверь.

Но в одном психиатр был прав — пушку мне лучше не доверять. У меня случаются гиперфиксации. Если я зациклюсь на траектории полета пули, я забуду про периметр. Это опасный баг. Безопаснее фиксироваться на коллекционировании карточных колод для фокусов или на геометрии рукопашного боя.

Или на людях.

— Ты сказал, что я «переменная», — напомнил я, — и что же это значит?

— Ваш образ — маркетинг, как эта не-вакуумная упаковка. Вы даете зеленый свет, проториваете дорогу в криминальный бизнес таким же, как вы.

Я завис, пытаясь обработать информацию. Уже второй раз за разговор Фенрир допускает фразу «такой, как вы». О ком он? Кто такие «мы»? Мужчины, которые носят материны перчатки? Краснобилетники? Я так и не нашел логической связи.

— Это загрязняет природу, — сказал я, возвращаясь к единственной понятной мне теме, и выпил кофе. — Я про пластик. Положи в одну пачку десять круассанов: будет разлагаться одна упаковка, а сохнуть десяток продуктов. А у тебя — десять круассанов в десяти упаковках. Нерациональный расход ресурсов.

— Что же в этом плохого, Гарм? — Фенрир скалил кривые зубы. — Не утилизировать же их в самом деле. Мне жалко, вот я и ем. Даром что изжога накрывает.

Мне всегда было сложно считывать двойное дно и всю ту срань, что люди вкладывают в свою болтовню. Но сейчас я решил протестировать социальную модель поведения. Сымитировать шутку.

— У меня отличный бренд, — я изобразил асимметричную улыбку, — но я предпочту снять свой продукт с производства, пока Паксман не наклеил на меня свой логотип. Как на его Шестерню с капитанскими погонами.

Фенрир широко улыбнулся и залпом выпил чай:

— Это вы верно говорите. Надо уметь вовремя останавливаться. — Он посмотрел на часы. — Сегодня смотаемся к последнему должнику — и Паксман может поцеловать мой жирный зад. Вернемся к Хозяину, наши тысяча девяносто пять дней коллекторской службы истекли.

За три года система Паксмана стала мне привычной, но оставаться здесь я не планировал.

— Тогда доешь свой круассан, — сказал я, — чтобы Паксману было проще попасть в цель при поцелуе.

Из центра по контролю задолженностей поступил звонок. Должник свалил с места жительства, указанного в анкете. Нас ждала поездка в гетто Северного сектора.

Стоило только въехать на главную улицу, размытую неоном дешевых вывесок, к тачке прилипли бродяги. Они тянули к стеклам сложенные лодочкой ладони. Я зафиксировал язвы и антисанитарию. Чтобы погасить нарастающую тревогу, потянул красные перчатки за манжеты ровно двенадцать раз.

В стекло со стороны Фенрира постучали. Лощеный сутенер в леопардовой шубе. Напарник опустил стекло.

— Эй, не желаешь девку? — Сутенер заметил меня на соседнем сиденье. — Или…

— Нам нужна конкретная, — прервал я. — Санни Мун сейчас работает?

— Санни? — сутенер фыркнул. — Я не осуждаю, господа геронтофилы. Только наша Санни давно списана в тираж. Живет у своего хахаля на выселках. Спросите Донована Митчелла. Нюхач-трюкач, поняли?

Он легко выдал геолокацию актива, который ему больше не принадлежал. Должница — вещь без срока годности.

Когда наш внедорожник встал аккурат между вторым и четвертым парковочными местами, Фенрира скрутило.

— Не, босс, без напарника нельзя… не по протоколу… Ух, сука, чертов круассан!

— Я смогу о себе позаботиться, — я посмотрел на часы. — Найди уборную.

Когда Фенрир вышел, хлопнув дверью, побыл в тишине минуту. Поправил перчатки. Достал папку заемщика. Низкий кредитный рейтинг, безработная, не замужем. Очередная пустая переменная на балансе Паксбанка. Довести дело до конца и уволиться — алгоритм был предельно ясен. Оставлять незакрытые задачи физически невыносимо для меня.

Я вышел из автомобиля и по заросшей тропинке прошел к двери. От косяка отходила прогнившая перекладина с торчащими гвоздями. Позвонил в звонок и подождал, глядя на балку. Раз, два, три... Постучал. Дверь открылась. В проеме раскорячилось нечто с полуприкрытыми глазами и расширенными зрачками.

— Э, ты кто еще такой? — прошепелявил Донован Митчелл.

— Я к Санни Мун.

— Чувак, ты че, опух? — он шатко отошел, преграждая путь. — Ты кто такой, я тебя спрашиваю?

Непонятно, на каком основании он нарушил звуковой лимит. Не люблю громкие звуки. Не люблю, мать ее, непредсказуемость.

— Эй, ты че, оглох? — мерзкий голос вернул меня в реальность.

— Я не к тебе, чучело, — ровным тоном ответил я. Легко оттолкнул Донована с дороги и беспрепятственно вошел внутрь.

— Все, ублюдок, я звоню копам! — он неуклюже метнулся в сторону кухни, видимо, к телефону.

— Номер напомнить? — осведомился я, осматривая чистое, пусть и бедное жилище. — Записывай: Департамент общественной безопасности, Центральный округ, капитан Шестерня.

Пока кусок мяса возился с телефонным проводом, я просканировал помещение. Нищета, моль в шкафу. Заначка в упаковке из-под сухого завтрака обнаружилась на второй минуте поиска. Внимательность — моя базовая комплектация.

Я сел на диван в ожидании.

И тут в дом вошла Санни.

Мой мозг завис. Разум выдавал ошибку за ошибкой, накладывая старые визуальные паттерны на реальность. Дряблый живот, выпирающий из-под желтого топика. Выжженные волосы, собранные в небрежный пучок. Но глаза... Абсолютно такие же, как у меня. База данных забила тревогу. Стопроцентное совпадение.

Это не Санни Мун.

Она дрожащими руками достала из пачки сигарету, безуспешно чиркнув сломанной зажигалкой. Я встал. Медленно подошел и поднес к кончику ее сигареты свой огонь. Я смотрел на ее сухие губы. Память выдала физический отклик: эти губы касались моего лба двадцать один год назад, когда она оставляла меня на Псарне. Точно...

Она докурила в безмолвии. Я молча схватил ее за запястья и впечатал в стену. Закачалась ваза на тумбочке.

Из кухни выполз Донован:

— Слышь, отпусти ее!..

Я вырубил его с локтя и сфокусировался на должнице. Санни отвернула голову. Ее трясло.

— Только… не бей, — прохрипела она. — Я могу и в рот взять. Сама могу. И в задницу. Только не делай мне больно.

Все, что она говорила, лишь белый шум. Мне нужна была верификация. Доказательство.

Не сказав ни слова, я расстегнул молнию на мини-юбке и дернул ткань вниз до самых бедер. Одной рукой фиксируя женщину у стены, другой коснулся ее живота. Я искал определенные координаты. Правый нижний квадрант. Яркая пигментация. Я водил пальцем по морщинистой коже, не давя.

Пусто. Кожа была чистой. Ни шрама, ни следа.

Она стояла полуголая, зажмурившись в ожидании изнасилования, а я смотрел на ее живот, чувствуя, как рассыпается моя логика. Выправив свою рубашку, оголил перед ней нижнюю часть живота.

— Что ты делаешь? — прошептала Санни.

— Ты свела родинку? Вот такую. Идентичную.

— Я не понимаю…

— Ты моя мать. Твое настоящее имя — Хлоя Энн Фишер.

Женщина впала в оцепенение, глядя то на мой пресс, то на лицо. В ее глазах не было узнавания — сплошной животный страх, как у рядовых должников.

Я натянул ее юбку обратно и застегнул на пуговицу.

* * *

Сигаретный дым висел в воздухе плотной взвесью. Я рассеял его ладонью. На мерцающем экране монитора была открыта анкета клиентки Паксбанка по имени Санни Мун. В объектив веб-камеры смотрело еще не потасканное и не обрюзгшее лицо женщины, сменившей имя. Прямо глядели голубые глаза. Я затянулся, с силой затушил окурок и смахнул пепел со стола.

Зацепив со спинки стула пиджак, набросил его на ходу, выключил питание компьютера, погасил свет и вышел из офиса.