Глава 2. Эзра

Три года назад.

Жаркое солнце беспощадно палит, обжигая кожу, но это никак не влияет на скорость моего бега. Я должен держать себя в форме. Каждый день. Чтобы всегда быть наготове. Чтобы всегда суметь защитить ее.

Жажда становится мучительной, дорога наполняется машинами, и я сворачиваю по направлению домой – знаю, что мать уже стоит у плиты и готовит завтрак. Она всегда поднимается в одно время со мной, во сколько бы я не вставал. Эта женщина по другому не может – только так она проявляет свою заботу обо мне.

Спустя полчаса оказываюсь на нашей улице, взгляд сразу фиксирует знакомую машину. Нервы натягиваются струной, но ритм шага остается неизменным. Подбежав ближе, вижу у тонированной иномарки отца одного из его верных дворняг, который всюду за ним таскается.

Он не поворачивает голову, даже не отдает почтение, как обычно принято - все в семье знают, что я всего лишь тряпка, об которую единственный и неоспоримый наследник любит вытирать ноги.

Эдвард не устает посылать ко мне своих шавок, чтобы напомнить место. Точно так же, как он это сделал в нашу самую первую встречу.

Я не показываю силу - каждый раз терплю до победного, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Моя маска – бедный сосунок, который все еще надеется на материнскую защиту. Только так у меня будет возможность, не вызвав подозрений, закончить начатое и уничтожить то, что когда-то уничтожило мать.

Но это вовсе не означает, что нельзя развлечься. Едва приблизившись к человеку в черном, мягко поворачиваю голову и одариваю его самой обаятельной улыбкой, слегка кивая мимоходом.

- На страже закона, не так ли, Бобби?

Замечаю, как у горы мышц начинают играть скулы, но он бессилен предпринять что-либо - строгий приказ отца запрещает любые действия на территории данного дома. Знаю совершенно точно, что вскоре я почувствую последствия своего поведения. Скорее всего, завтра утром, когда я выйду на очередную пробежку, меня затащат за угол одного из домов и изобьют до потери сознания, поскольку я позволю это сделать. Или же наш Бобби подождет пару дней и, когда мама отправиться в больницу на очередное обследование, нападут на меня там же, а потом Эдвард поможет все это выставить как нападение психически нестабильного пациента. Вряд ли они придумают что-то новенькое.

Что ж, оно и к лучшему. Пусть продолжают считать меня бесполезным ничтожеством. Только так я буду незаметно управлять ситуацией из тени.

Продолжая идти ровным шагом и сохраняя улыбку на лице, захожу внутрь дома. Мое передвижение становится практически неслышным, шаги еле различимы, словно само существование исчезает из окружающего пространства.

Проходя по небольшому коридору, дохожу до проема, ведущего на кухню. Но я не захожу - останавливаюсь, когда слышу стальной голос матери.

- Гилберт, ты давал мне клятву, что мой сын никогда не будет иметь общих дел с твоим бизнесом.

Облокачиваюсь о стену и прислушиваюсь к тому, что происходит в помещении за мной. Закрываю глаза, и мысленно пытаюсь воссоздать в голове все то, что слышу, но не могу увидеть глазами.

- Знаю, Андриана. Но он сам должен сделать выбор.

- Это не твои слова, - голос матери тяжелеет, словно к его всегда будничному тону подмешали свинца. – Мы оба знаем, кому они принадлежат.

- Андриана, не будь дурой, - слышу, как тяжелые шаги Гилберта разносятся по полу, а голос становится тише. – Ты и сама знаешь, как работает система в этом мире. Мы лишь пешки…

- Ты пешка, Гилберт. Только ты. И будь проклят тот день, когда я выбрала тебя, а не свою семью.

- У тебя мой сын, Андриана! Мой сын! – голос псевдо-папаши начинает повышаться, и мое тело сразу же напрягается, готовясь к тому, что я все-таки сорвусь, пусть и знаю, что этот ублюдок никогда не посмеет поднять на нее руку.

- Нет, Гилберт. Это мой мальчик, которого ты не посмеешь и пальцем коснуться, - голос матери спокоен, но в нем та сталь, которая не всем подвластна. – Если бы я не выбрала тебя, если бы не рассказала о своей беременности, ты бы никогда не узнал о его существовании. Ни ты, ни твой кукловод, который отравляет все, к чему прикасается. И он никогда не коснется моего ребенка. Никогда.

- Как знаешь, Андриана, - слышу приближающиеся шаги отца и его глухой голос. – Только ты все равно сделаешь выбор. Сама или тебе помогут. Все мы его делаем.

Когда Гилберт покидает кухню и замечает меня, он ненадолго задерживается, а затем молчаливо, одним движением головы, приглашает следовать за ним.

Обернувшись напоследок, всматриваюсь в фигуру матери, прислонившейся к кухонному столу. Ее взгляд устремлен в окно, пальцы нервно перебирают предплечья - признак тревоги, которую она пытается скрыть.

Стиснув челюсти до явного хруста, разворачиваюсь и двигаюсь вслед за банком спермы. Не сейчас и точно не перед ней мне вымещать все то, что копилось внутри годами. Выдохнув, следую за носителем той же фамилии, что и у меня. Выйдя за ворота, он замирает и смотрит в тонированное зеркало своей машины.

- Когда-нибудь ты должен будешь присоединиться к корпорации, Эзра.

- Или что? – лениво интересуюсь, встречаясь взглядом с ним.

Резким поворотом головы он смотрит на меня с выражением абсолютной неприязни и омерзения, горло напрягается, сосуды выступают наружу. Гилберт резко кладет мне руку на плечо и стискивает его, почти до боли.

- Иначе пострадает твоя мать, сынок, - он цедит сквозь зубы, когда наклоняется ближе ко мне. – Ты всегда должен делать выбор. Чтобы остаться в живых. Или чтобы остались близкие тебе. Подумай над моими словами, у тебя еще есть время.

Я ничего не отвечаю – только уголки губ поднимаются чуть выше в подобии утвердительной улыбки.

Высказавшись, Гилберт коротко отталкивает меня рукой и направляется к автомобилю. Открыв дверцу, Бобби помогает папаше сесть внутрь, и теперь я замечаю массивную тень, расположившуюся на заднем сиденье. По виду зрелый мужчина.

Почувствовав мой взгляд, он медленно поворачивает голову в мою сторону.

Я застываю. Словно только что меня загнали в ловушку, которую я сам же и расставил. Это чувство совсем не похоже на то, что я испытывал раньше. Не беспомощность, не желание отомстить.

Впервые во мне просыпается животный страх. И когда он это видит – на его лице появляется садистская усмешка, как если бы палач наблюдал за корчившейся жертвой, приговоренной к казни. Воздух холодеет, а кожа болит так, будто острые кинжалы проникают глубоко внутрь. Даже когда дверь за отцом закрывается, и машина уезжает, я все еще стою в оцепенении.

Что это мать твою было?

Откуда такое давление?

- Эзра? - тревожный голос матери возвращает меня к реальности, заставив вздрогнуть всем телом.

Оборачиваюсь и вижу ее, прислонившуюся к открытой двери. Руки матери продолжают беспокойно двигаться по плечам, словно ищут поддержки. Глаза бегают от меня к концу улицы и обратно. И только грудь через чур старается сохранить видимость спокойствия.

Легко качнув головой, приближаюсь и, нежно целуя ее в лоб, большими руками обнимаю хрупкие плечи, притягивая к себе. Тело матери сразу же расслабляется, как будто она почувствовала естественную опору для себя. Надежную. Ту, которая всегда будет рядом. Теперь же на ее лице полное спокойствие, словно не было того разговора между ней и Гилбертом, который заставил ее маску треснуть.

- Прости, мам, задержался на пробежке, - говорю, быстро улыбнувшись женщине, явно слышащую мою ложь.

Не знаю, дело здесь в том, что именно она меня родила или в том, что я рос под ее тщательным надзором, но эта женщина всегда понимала, когда ее сын пытается что-то скрыть.

- Будешь обманывать такую старушку, как я – останешься сегодня без пирога, - шутливо толкнув меня локтем, она освобождается из моих объятий и идет в дом.

Взгляд провожает ее маленькое тело, отмечая усталость на лице и опустившиеся плечи, появившиеся за последние годы. Она не просто состарилась — в ней словно потух огонь. Но в ней все еще та железная хватка, какой может обладать только дочь одного из глав. Только та, в чьих венах зафиксировано слишком много наследуемой боли.

- Лишишь собственного сына еды? Ты слишком жестока, - широко улыбаясь, комментирую ее угрозу.

- Тогда марш мыть руки и на кухню, будешь мне помогать, - сделав нарочито строгое лицо, мать топнула ногой и ушла вперед.

Остановившись на секунду, я еще раз оглядываюсь на пустующее пространство, где недавно стояла машина Гилберта.

Неприятный холодок, предупреждающий об опасности, пробежался по телу.

Я не позволю, чтобы с ней что-то случилось.

Ни за что на свете.

*****

Внутри нарастает волнение от нахлынувших воспоминаний.

То был вечер, когда я в последний раз видел мать в живых. Рано утром я уехал в свое тайное убежище, куда привез остатки необходимого для нашей жизни. Нужно было спешить, потому что услышанный вчера разговор явно был не в первый раз. И то предостережение Гилберта – все это заставило меня начать действовать.

Уже к вечеру я вернулся домой. Все было подготовлено заранее: машина, мобильники, которые невозможно отследить и паспорта с новыми личностями. Готово было абсолютно все.

Но когда я вошел домой, понял - было уже слишком поздно.

Мать висела под потолком, ее руки и ноги безвольно болтались вдоль безжизненного тела. На лице же у нее все еще была слабая грустная улыбка – как будто умирала она со всей внутренней стойкостью, что у нее была.

Только на столешнице рядом с ней лежала маленькая записка с аккуратно выведенными буквами.

Не помню, как долго просидел возле нее, не помню, как разгромил дом, как соседи вызвали милицию. Не помню, как вывозили тело матери – в памяти отпечатался только запах мяты и удушающей пустоты. Он запомнился мне на всю жизнь, потому что был пропитан лишь потерей.

Смертью, унесшей последние остатки надежды.

Я никогда не верил в совпадения. Все было в тот вечер слишком чисто. Слишком удобно для обычного суицида. В нашем мире следы стираются проще, чем ложь. Я долго искал ее – тень, которая смотрела сквозь зеркало. Но за все эти года так и не смог найти, как бы не старался. Даже те крохи, что давал мне Морроне – не привели ни к чему кроме единственной зацепки в лице Грэйсона. И то он не успел ничего сказать перед своей смертью.

Я был в будке видеонаблюдения, когда по камерам увидел застывшую дьяволицу и приближающуюся к ней тень. Ту, что я навсегда запечатлел в памяти. Даже не находясь там, а лишь наблюдая через камеру, ощущение стерилизованного страха накрыло с головой. Напряжение поднялось от запястий до плеч, доходя до каждой клетки.

Ноги сами меня понесли сюда. В этот момент я не думал о матери, не думал ни о чем, кроме той, кто точно так же навсегда может пропасть. Исчезнуть, оставив меня одного. И все после встречи с человеком, о котором ничего не известно. После встречи с тем, кто принял облик скорой смерти.

Я инстинктивно прикрыл ее собой. Незаметно для него, но ясно для нее. Знаю, ей не нужна защита. Никогда не нужна была. Но я не мог поступить иначе с той, кто стал для меня самой жизнью.

Я не смотрел на дьяволицу, вместо этого сосредоточил все внимание на мужчине передо мной. Ощущение, словно вернулся в прошлое. Взгляд, которым он смотрел на меня в первую нашу встречу три года назад. Улыбка, которой он заставил тело застыть. Давление, от которого хочется убежать.

«Она сделала свой выбор».

Все чувства стали обострены.

Связано ли это с нашей встречей или с тем, как он смотрит на дьяволицу?

Я не знал.

Но то, как он к ней обращался, с каким восхищением на нее смотрел – выводило из себя. Я хотел уничтожить его. Защитить ту, что явно стала предметом охоты.

Охоты, в которой ты либо подчиняешься, либо умираешь.

И снова я могу лишь смотреть, как мужская тень удаляется, наградив перед исчезновением широкой безжизненной улыбкой. Той, которую я больше никогда не смогу забыть. Я бы последовал за ним даже наплевав на снайперские винтовки, направленные на нас. Но под обстрел попал бы не только я.

Повернув голову, смотрю на дьяволицу и тут же стискиваю челюсти. На ее лице ноль эмоций, как будто из нее выкачали все остатки жизни.

Нет, это не совсем так.

Холодная решимость и предрешенность. Вот что явно читается в ее глазах. И это впервые, когда я ощущаю такое давление от нее. Удушающее. Бесчеловечное.

То же, что и от мужчины, только что стоявшего перед нами…

Не отводя от нее взгляда, медленно тянусь своей рукой к ее. Почувствовав прикосновение, она оборачивается и всматривается в мое лицо, словно ища опоры.

Мне не нужно слов, чтобы увидеть ее. Чтобы все понять по взгляду. То, что испытала она, отражается и во мне. Вернувшиеся потери, ожившие страхи. Только теперь у меня нет желания исчезнуть вместе с ними.

Я хочу переписать память и судьбу, чтобы между нами больше не было запрета и крови.

Хочу вытащить ее. Из самой себя.

Наблюдаю, как взгляд дьяволицы медленно перемещается с моих глаз на яркую красную точку лазерного прицела, точно нацеленную на грудь.

Она не злится, не теряется, лишь снова поднимает свои глаза и смотрит прямо на меня. В ее взгляде полное спокойствие и невысказанная мысль, которую я точно понимаю – мы не умрем.

Не потому что не можем – все дело в последних сказанных словах.

Мы еще должны жить, чтобы сыграть в последнюю партию. И мы сыграем. Потому что ответы на все вопросы совсем близко.

- Эзра, - дьяволица шепчет, я же фокусирую свое внимание исключительно на ней. – Пойдем отсюда.

Снова изучаю ее лицо. Протянув свою руку к ней, стираю остатки одинокой слезы, а после, не отрывая от нее своего взгляда, коротко киваю. Дьяволица слабо улыбается и делает шаг в сторону выхода – совсем противоположного. Не того, куда ушел тот мужчина.

Мы молча идем по коридорам, пока не выходим на улицу и не садимся в машину. Завожу мотор двигателя, и мы уезжаем подальше от этого места. Как будто оба стремимся оставить все произошедшее там. Только мы не можем. Никогда не могли.

- Что планируешь делать дальше? - задаю вопрос, не отвлекаясь от дороги, но боковым зрением замечаю, как дьяволица откинула голову на подголовник кресла.

- Первым делом зайду к председателю, - она выдыхает. - А после нужно найти место, куда даже он не сможет протянуть свою руку.

- У меня есть такое на примете, - только сейчас поворачиваю свою голову и смотрю прямо на нее.

Дьяволица на мгновение сужает глаза, но потом ее лицо вновь расслабляется, позволяя легкой улыбке коснуться уголков губ.

- Предлагаешь свое логово для нас? – она снова наклоняет голову набок, изучающим взглядом наблюдая за мной.

- Мы успеем его превратить в брачное гнездышко после, а пока сосредоточимся на том, чтобы наконец закончить твою партию. Иначе я начну переживать, вдруг ты снова захочешь выкинуть меня из игры.

Дьяволица вновь усмехается, после чего сразу же отводит взгляд к окну.

Я же тихо выдыхаю.

«Спасибо, Эзра».

«За то, что просто был рядом в тот день, когда я закричала. За то, что был».

Своими чертовыми словами дьяволица самолично разрушила последнюю стену в моем сознании. Я больше никак от нее не защищен. Эмоции стали оружием, а желание общим полем боя.

Опасность.

Я сам позволил чувствам управлять собой. И я не жалею. Не после того, как она мне так открылась и теперь сердце сжимается от желания и запретной тяги.

Но ей требуется время. Нам обоим оно нужно, чтобы во всем разобраться и наконец поставить точку в жизнях Эзры Блоссома и Серены Морроне.

А для этого первым делом следует задать вопросы тому, кто протянул руки каждому из нас.