Цитаты из книги «Пташки»

Если да, то передай Полине, что она молодец — круглосуточно терпеть такого придурка это, конечно, сильно… А если до сих пор не сменил фамилию своей соседки с Левицкой на Воронову, то поздравляю — ты идиот! Клинический. Друг, кроме шуток, сколько можно ждать? Ты любишь эту девчонку со времен Мезозоя! Ну ладно, с тех времен, когда у Левицкого во время его коронных танцев еще не хрустели суставы) Мама до сих пор вспоминает, как ты заглядывал маленькой Молчунье в рот, даже когда она еще не умела говорить. И всегда играл по ее правилам, пусть Полина и меняла их в ходе игры, если чувствовала, что проигрывает. А еще она была единственной, кому ты разрешал садиться себе на шею… во всех смыслах. Если же ты собрался с духом и теперь вы вместе, то передай Полине, что тебе было очень трудно дружить с девушкой, которую ты обожал. Пусть наконец она узнает, как порой тебе приходилось мучиться… Если она все-таки твоя жена — дай мне пять! Я заслужил. P.S. Полина, если читаешь — он тебя любит! (А я — тем более)

летающим автомобилем? Прости, что беспокою тебя по пустякам (явно через 10 лет ты будешь занят чем-то более важным, чем то, чем я занимаюсь сейчас), но Полина заставила меня написать письмо себе в будущее, а так как слово Фунтика — непреложный закон, я и пытаюсь что-нибудь навоять…

Верю, что ты все так же любишь Александра Воронова и любима им во всех смыслах этих слов. Все-таки любить кого-то на протяжении всей своей сознательной жизни, — а у нас с тобой так и вышло, ведь мы полюбили Сашку раньше, чем научились говорить, — это серьезная заявка на успех. Вряд ли кто-то из его девок сможет переиграть нас или уничтожить… «Зловещий смех»

все-таки первое! Ха-ха. Кстати о папе, не расстраивайся из-за его неудачных шуток… Поверь, когда он не хотел идти на родительское собрание, попросив тебя сказать учительнице, что у тебя неблагополучные родители и они в запое, это еще было не самое страшное…

— Смотри на меня! — резко бросил он, и я повиновалась. В тот момент я отчетливо поняла: он больше не властен надо собой. — Левицкая, мы с тобой больше не друзья. Понимаешь? Его руки скользнули под мою спину, приподняли меня, слегка изменив угол, и вдруг… — С-а-а-ш… Да… там… — Голос сорвался на высокую ноту. Воронов ухмыльнулся, почувствовав, как мое тело сжалось вокруг него. — Мы больше не друзья, Полин. Надружились… Мое сознание расплывалось с каждым его движением. Я больше не контролировала ни звуки, вырывающиеся из горла, ни дрожь в ногах, ни то, как слабеющие пальцы цеплялись за простыни… — Я больше никогда не соглашусь с тобой дружить, Поль. — Когда его сухие горячие губы прильнули к моей груди, я полетела вниз — в безусловную, чистую эйфорию. — Потому что я тебя люблю, Фунтик…

комнате? Ведь еще вчера вечером Воронов находился в Швейцарии! — С Андрюхой-то нагулялись? — спросил он, лениво растягивая уголки губ. — С кем? — вопросом на вопрос ответила я, чувствуя, как мое сердце срывается в галоп. — С Абрамовым… — Саша брезгливо поморщился и зло хмыкнул. — С твоей давней юношеской любовью… Не знаю, в курсе ты или нет, но весь интернет уже окрестил вас парой года! — В его прищуренных от ярости глазах мелькала усмешка. Я издала звук, похожий одновременно и на возглас, и на стон, когда наконец поняла, о чем он говорит. Господи, мы же сбежали с вечеринки тайком… Как это могло до Воронова-то дойти? Александр сделал шаг ко мне — и воздух вокруг нас сгустился, стал тяжелым, почти осязаемым. Он пропитался ревностью: густой, удушающей, убийственной. Саша резко побледнел и стиснул кулаки. — Я прямо сейчас поговорю с Абрамовым… Плевать, что он там себе нафантазировал. Пусть идет к черту, — выплюнул он, выталкивая из груди рваное, жесткое дыхание. — Поняла меня? — Сцепив челюсть, Саша впился в меня взглядом — расфокусированным, отстраненным, в котором сквозило нечто ненормальное. Он остановился прямо напротив меня. В его темных глазах читалось: Ревность. Ревность. Ревность. Однажды я уже видела Александра таким — обезумевшим, неуправляемым, полностью потерявшим самоконтроль — на вечеринке в день моего четырнадцатилетия. Сразу после того, как наши отцы оттащили Сашку от моего обидчика… В сознании что‑то щелкнуло, и до меня наконец начало доходить… — Я же тебе все объяснила в голосовых…

По идее, нужно было объясниться с Левицкой, но я понятия не имел, что говорить: у меня от тебя крышу сносит, поэтому я не сдержался? Я уже давно схожу по тебе с ума? Я только и ждал повода поцеловать тебя и облапать? Спустившись к небольшой заводи, я ощутил себя совершенно раздавленным. Задумчиво вглядываясь в темную воду, я мысленно перенесся на несколько лет назад — в то время, когда у моей болезни лишь только появились первые симптомы… Полине было тринадцать. Мне — шестнадцать. Тем летом она впервые начала меня раздражать. И я не мог понять причину, ведь мы столько лет были друзьями. Да, сперва, я был кем-то вроде ее старшего брата-защитника, однако, чем старше становилась Полина, тем интереснее мне с ней было. Она обожала читать страшилки, смотреть ужастики и боевики, а также круглый год гоняла с моей компанией по поселку, всегда поддерживая любую мою безумную идею, коих было не счесть… Мне же эгоистично казалось, что так будет всегда. Полина-пацанка, свой парень, дружище. Она и одевалась соответственно — преимущественно в бесформенные спортивные костюмы. Однако летом перед ее тринадцатым днем рождения что-то в нашей дружбе начало меня выводить . Однажды ночью я, как обычно, пробрался к ней в комнату с новым комиксом под мышкой, к своему неудовольствию обнаружив, что Левицкая уже спала.

Она ведь другая. Исключительная. Особенная. С ней так нельзя. Просто нельзя. А как тогда быть? Крепче стискивая девчонку в своих руках, я не мог остановиться — чистое безумие бурлило в крови, неслось по венам. Столько лет, засыпая в ничтожных метрах от Левицкой, а иногда и пробираясь в ее комнату по ночам, я мечтал о поцелуях с ней — грязных, сладких, несдержанных поцелуях, — а теперь умирал от ее вкуса и запаха.