– Какие жесты? – спросил Сергей, и в его голосе прозвучало предупреждение.

Равиль посмотрел на него прямо.

– Не те, о которых вы думаете. Я не убивал Алексея. Он был мне… как брат по несчастью. Мы оба были чужими в этом празднике разрушения. Он – потому что жалел разваливающийся дом. Я – потому что уже строил в уме новый, и его ностальгия мешала мне сосредоточиться.

Сергей снова достал копию угрозы.

– Вы знаете что-нибудь об этом?

Равиль прочитал и медленно покачал головой.

– «Игры идут большие»… Да, игры. Вокруг завода «Прогресс». Вы знаете, кто его директор? Каменев. Типичный халим – человек системы. Но хитрый. Он уже давно скупает через родственников и подставные кооперативы лучшие цеха. А теперь, с суверенизацией, он будет играть в патриота Татарстана, чтобы Москва не забрала его активы. Он будет кричать громче всех «Свободу Татарстану!», лишь бы ему отдали завод в полную собственность. Алексей что-то узнал об этих схемах. Он приходил ко мне, спрашивал про людей, про связи. Я отговаривал его. Говорил: это опасно. Эти люди не играют в идеализм.

– Вы считаете, его убили из-за завода?

– Я считаю, что его убили из-за того, что он был честным, – тихо сказал Равиль. – А в наше время честность – смертельный диагноз. Особенно если ты начинаешь копать там, где пахнет большими деньгами. Особенно если ты русский парень, который лезет в татарские дела с вопросами о справедливости. Ты всем мешаешь. И Москве, которая хочет сохранить контроль. И Казани, которая хочет получить собственность. И таким, как Каменев, которые хотят её приватизировать.

Он помолчал, глядя на карту.

– 20 декабря вечером я был здесь, в библиотеке. Готовил материалы для предстоящего съезда национального движения. Здесь было несколько человек. Они подтвердят. С Алексеем после 19-го я не виделся. Мы договорились встретиться после Нового года, обсудить его материалы… которые он, видимо, собирал на том заводе.

В его голосе прозвучала неподдельная скорбь. И что-то ещё – чувство вины. Вины человека, который знал об опасности, но не смог или не захотел остановить друга.

Уходя из библиотеки, Сергей обернулся. Равиль снова сидел за столом, склонившись над своими бумагами. Лампа выхватывала из полумрака его профиль, похожий на профиль с старинной монеты. Он строил в уме свою страну. На развалинах общей. И смерть Алексея была для него не трагедией друга, а печальным, но, возможно, неизбежным эпизодом в этой великой и страшной стройке.

Мысленный портрет, написанный со слов Равиля:

Для Равиля детство было двуязычным кошмаром. Дома – бабушка, поющая старые песни на татарском, запах эчпочмаков, истории о древнем Булгаре. На улице, в школе – жёсткий, беспощадный русский язык, на котором нужно было не просто говорить, а думать, чтобы быть успешным. Учебники истории, где татары были лишь эпизодом: «монголо-татарское иго», потом «добровольное вхождение в состав России» (какая ирония в слове «добровольное»!), потом – тишина. Как будто его народ на триста лет выпал из истории, чтобы снова возникнуть лишь в 1917-м как «татарская автономия» – подарок великодушного центра.

Его отец, преподаватель техникума, был типичным «советским человеком». Говорил на чистом русском, вступал в партию для карьеры, пил водку с русскими коллегами и тихо ненавидел себя за то, что не научил сына читать по-татарски. Равиль научился сам. Тайком. По пыльным книгам из этой самой библиотеки. Каждое прочитанное слово было актом сопротивления, тайной победой.

Перестройка для него стала не освобождением, а наконец-то пробившимся на поверхность голосом. Он услышал, как в Прибалтике, на Кавказе говорят о независимости. И понял: мы тоже можем. Не «бороться за свои права», а заявить: у нас есть право на свою историю, свою землю, своё государство. Это была не ненависть к русским. Это была жажда субъектности. Перестать быть объектом в чужой истории.

Алексей появился в его жизни как призрак из той самой «чужой истории», который вдруг проявил к ней неподдельный, неколониальный интерес. Он не спрашивал: «А правда, что вы хотели зарезать всех русских?». Он спрашивал: «А как вы сами оцениваете договор с Москвой? А что для вас значит Шигабутдин Марджани?». Это было так неожиданно, что Равиль сперва не поверил. Подумал: провокатор. Потом увидел искренность. И это его растрогало и разозлило одновременно. Зачем? Зачем этому русскому парню, у которого и так всё есть (в его картине мира), лезть в наши раны?

Их дружба была странной. Они могли часами сидеть над картами, над летописями. Алексей говорил об общей судьбе, об империи как сложном симбиозе. Равиль – о подавлении, об ассимиляции, о культурной катастрофе. Они спорили, но в этих спорах была какая-то братская, почти любовная ярость. Они нуждались друг в друге как в оппоненте, который проверяет твои идеи на прочность.

А потом был митинг 19 декабря. Равиль стоял в стороне от основной толпы. Он уже не верил в эти всероссийские акции. Его страна сужалась до границ Татарстана. Он наблюдал, как Алексей спорит с Сашей. И видел пропасть. Саша хотел уничтожить империю, чтобы построить другую – либеральную, проамериканскую. Для Равиля это была просто смена вывески. Тюрьма оставалась тюрьмой, даже если надзирателей зовут не «чекисты», а «демократы».

После митинга Алексей подошёл к нему, взволнованный. «Равиль, мне нужно поговорить. Насчёт завода. Я накопал кое-что. Там не просто приватизация. Там… там готовятся к тому, что Татарстан станет независимым. И Каменев, и его люди хотят успеть присвоить всё, пока Москва слаба. Они используют твоё национальное движение как прикрытие». Равиль нахмурился. Он знал про Каменева. Тот действительно делал реверансы в сторону национальных активистов, спонсировал какие-то культурные мероприятия. Подозревал ли он, что это прикрытие? Да. Но он мирился с этим. Потому что в борьбе за независимость все средства хороши? Или потому что боялся могущества этих людей?

Он сказал Алексею: «Оставь это. Это не твоя война». Но Алексей покачал головой: «Это война за правду. А правда не бывает чьей-то».

Равиль не стал его останавливать. Возможно, в глубине души он надеялся, что этот наивный русский парень что-то сможет сделать. Или, наоборот, что он обожжётся и отстанет. Он не написал ему угроз. Но он и не защитил его. Он остался в своей библиотеке, в мире книг и чистых идей, предоставив другу одному идти в мир грязи, денег и предательства. Когда пришла весть об убийстве, первой его мыслью было: «Каменев». А второй – «Это моя вина».

Портрет третий: Виктор Петрович. Функционер, ставший хозяином.

Директор завода «Прогресс» Виктор Петрович Каменев не жил в «Новой слободе». Его дом был в «номенклатурном» посёлке на другом конце города – аккуратные коттеджи за высокими заборами, чистые, посыпанные песком дорожки. Даже снег здесь казался белее.

Сергея встретил не он сам, а секретарь – молодой, подтянутый мужчина в отличном костюме, смотревший на следователя в потрёпанном пальто как на странное, досадное насекомое.

– Виктор Петрович очень занят. Идёт процесс акционирования предприятия, согласование с новыми властями республики…

– Я по делу об убийстве, – коротко сказал Сергей, показывая удостоверение. – На территории его завода найден труп. Он может быть занят хоть приватизацией Луны, но поговорить обязан.

Его провели в кабинет. Не тот, заводской, а домашний. Это была комната, воплотившая в себе мечту советского начальника о «красивой жизни». Стенка из красного дерева, бар с хрустальными рюмками, ковёр с оленями во всю стену, на котором лежал ещё один, поменьше. И сам Виктор Петрович – мужчина лет пятидесяти, с густыми, седеющими на висках волосами, крупными, спокойными чертами лица и глазами цвета мутного льда. Он был в дорогом свитере и брюках, сидел в кресле и курил «Кэмел» – диковинку по тем временам.

– Садитесь, товарищ следователь, – сказал он голосом, привыкшим командовать. – Извините за беспокойство, время, знаете ли, горячее. Весь в делах по сохранению предприятия для народа.

Сергей сел, чувствуя, как ковёр впитывает звук его шагов, делая его беззвучным, невесомым.

– На территории вашего завода убит студент Алексей Воронов. Вам это что-нибудь говорит?

Каменев неторопливо стряхнул пепел в массивную пепельницу из камня.

– Слышал, к сожалению. Читал в сводке. Ужасная трагедия. Бандитизм расцветает пышным цветом. Власть надо укреплять. А молодёжь – занимать делом, а не митингами.

– Он не просто митинговал. Он интересовался вашим заводом. Приватизационными процессами.

Лёд в глазах Каменева слегка дрогнул, но голос остался ровным.

– Ну, интересоваться может кто угодно. Процессы открытые, гласные. Мы переходим на рыночные рельсы, создаём акционерное общество. Рабочие получат свои паи. Всё законно.

– По данным, которые у меня есть, – Сергей сделал паузу для веса, – Алексей Воронов собирал информацию о сделках с цехами через подставные кооперативы. О выводе активов. О связях с… национальными движениями, для прикрытия.

Каменев затянулся, выпустил струю дыма и посмотрел на Сергея оценивающе.

– Товарищ следователь. Вы, я вижу, человек старой закалки. Чести и долга. Это похвально. Но вы понимаете, в какое время мы живём? Страна рухнула. Нет больше ни плана, ни поставок, ни финансирования. Завод стоит. Тысячи людей без зарплаты. Мой долг как руководителя – любой ценой сохранить предприятие, не дать его разграбить и растащить. Да, я использую новые, рыночные механизмы. Да, я ищу союзников везде, где можно. В том числе и среди новых политических сил. Если не я, то придут другие – откровенные бандиты, – и от завода останется только груда кирпича. Я – плоть от плоти этого завода. Я пришёл сюда мастером тридцать лет назад. Это моя жизнь.

Он говорил убедительно. В его словах была своя, циничная правда. Он был тем самым «эффективным менеджером», который выживает в любую эпоху, потому что у него нет принципов, кроме одного – сохранить и приумножить вверенную ему собственность. А в условиях коллапса государства собственность эта волей-неволей становилась его собственной.

– Алексей Воронов был угрозой этому процессу? – прямо спросил Сергей.

– Угрозой? – Каменев усмехнулся. – Он был мальчишкой с тетрадкой. Какая от него могла быть угроза? Ну, написал бы пачку бумаг, послал бы в какую-нибудь газету. Кто бы его послушал? Сейчас все газеты пишут, что хотят, всем плевать. Нет, товарищ следователь. Его убил не большой бизнес. Его убила простая бытовая грязь. Та самая, что плодится, когда нет порядка. Может, бомж, может, наркоман. Ищите в вашей среде.

Он сделал ударение на «вашей», отделяя себя, человека дела, от них, бесполезных слуг закона.

– Где вы были вечером 20 декабря?

– Здесь. У меня было совещание с потенциальными инвесторами. Очень серьёзные люди из Москвы. Они подтвердят. А теперь, если позволите, у меня ещё одно совещание. По поводу конверсии. Мы хотим начать выпуск мирной продукции – кухонной утвари. Стране нужны кастрюли, а не гильзы.

Сергей понимал, что выжать из этого человека что-то ещё невозможно. Он – как скала, о которую разбиваются все волны. Он уже адаптировался к новому миру, в то время как остальные ещё отплевывались от солёной воды потопа.

Уходя, Сергей в дверях обернулся:

– А «игры идут большие, не для идеалистов» – это ваши слова?

Каменев поднял на него свои ледяные глаза. В них не было ни страха, ни гнева. Было холодное, почти научное любопытство.

– Хорошая фраза. Точная. Но нет, не моя. Я бы выразился проще: «Не суйся не в своё дело». Всех благ, товарищ следователь.

Дверь закрылась. Сергей стоял на морозе, перед высоким забором. Отсюда не было видно города, только верхушки голых деревьев да чужое небо. Этот человек был, пожалуй, самым страшным из всех. Не потому, что был жестоким. А потому, что был абсолютно рациональным. Для него Алексей был не человеком, а переменной в уравнении, которую можно проигнорировать или удалить, если она мешает решению. И он, скорее всего, не убивал его своими руками. Зачем? У него для этого были люди. Те самые «потенциальные инвесторы» или охранники, нанятые из бывших афганцев, или просто отморозки, которые за бутылку водки сделают что угодно.

Мысленный портрет, написанный со слов Каменева:

Виктор Петрович родился в деревне, но рано понял, что сила не в земле, а в системе. Он пробивался не благодаря таланту (хотя был умен), а благодаря беспринципности, прикрытой лояльностью. Он вступал в партию не тогда, когда это было модно среди интеллигенции, а когда это давало реальную власть над людьми и ресурсами. Он не верил ни в коммунизм, ни в Бога. Он верил в иерархию, в приказ, в собственность.

Завод «Прогресс» для него был не «предприятием народного хозяйства», а его личным феодом. Он знал каждый станок, каждую слабость подчинённых, каждую лазейку в отчётности. Он умел «выбивать» фонды, «доставать» дефицитные материалы, «проводить» нужные решения через партком и профком. Он был идеальным продуктом позднесоветской системы – её главным паразитом и одновременно её стержнем.

Когда началась перестройка, он первым почуял ветер перемен. Не идеологический, а практический. Власть центра слабеет. Значит, нужно искать новую опору. Он увидел её в двух вещах: в деньгах (кооперативы, «цеховики») и в национализме. Он стал осторожно финансировать татарские культурные мероприятия, заводить знакомства среди национальной интеллигенции вроде Ибрагимова. Он не верил в их идеи ни на йоту. Для него это был просто новый «ресурс», «лобби». Если Москва ослабнет, а Казань станет сильнее, он будет своим и там, и там. Его лозунгом было: «Не мы для истории, а история для нас».

Появление Алексея Воронова с его тетрадками и вопросами он сперва воспринял как комичную помеху. Потом раздражённо. Мальчишка начал копать слишком глубоко. Он говорил с рабочими, рылся в архивах бухгалтерии (как он туда попал – отдельный вопрос), выяснял связи между подставными фирмами и родственниками Каменева. Он собирал не просто факты о коррупции – он собирал доказательства того, как будущий «суверенитет» используется для банального воровства. Это уже могло стать проблемой. Не для закона – для репутации. В новой, хрупкой политической игре в Казани быть пойманным на воровстве под знаменем национального возрождения было смерти подобно.

Каменев не отдавал приказа убивать. Он просто на одном из совещаний, курируя «вопрос безопасности активов», сказал своему заместителю, бывшему офицеру КГБ: «Надо бы этого юного Шерлока Холмса отвадить от завода. Напугать. Чтобы знал своё место». А уж как этот заместитель понял слово «напугать» – это его проблемы. Возможно, он нанял каких-то гопников, которые должны были просто побить парня, отобрать записи. Но гопники были тупы, пьяны и злы от безысходности. И в темноте заброшенного цеха один удар оказался лишним.

Когда Каменеву сообщили об убийстве, он вздохнул с досадой. «Идиоты. Совсем озверели». Но он не стал поднимать шум. Наоборот, дал указание всем своим людям забыть о Воронове, а если будут спрашивать – делать круглые глаза. Сам же ускорил процесс оформления документов на самые лакомые цеха. Смерть одного идеалиста была для него лишь небольшим, досадным эпизодом в большой игре за собственность. Он уже думал о том, как будет называться новая компания, и какие связи в Москве нужно будет подкупить, чтобы ему не мешали.

***

Сергей Миронов вернулся в свой кабинет поздно вечером. На столе по-прежнему лежали три фотографии. Теперь за каждым из этих лиц стоял голос, история, своя правда.

Саша – с его юношеским максимализмом, превратившимся в догму, с его страхом обнаружить, что он стал пешкой в игре своего отца.

Равиль – с его глубокой, выстраданной обидой целого народа, с его готовностью использовать любые средства для достижения цели, даже цинизм таких, как Каменев.

Каменев – с его холодной, животной волей к власти и собственности, для которого люди и идеи были лишь инструментами.

И над ними всеми, как проклятие, висел тот самый флаг. Не тот или иной – а сам факт смены флага. Разрыв времён. Исчезновение общей реальности, в которой были общие правила, общие грехи и общая ответственность. Теперь каждый из них жил в своём параллельном мире. Саша – в мире «новой России», которой ещё нет. Равиль – в мире «Татарстана», который может быть. Каменев – в мире «собственности», которая уже почти его.

Алексей Воронов пытался жить в мире, которого уже не существовало – в мире единой, сложной, противоречивой, но общей истории. И за это его убили. Не Саша, не Равиль, не Каменев лично. Их идеи, их страхи, их цинизм создали ту самую атмосферу, в которой его смерть стала возможной, даже закономерной. В которой человеческая жизнь обесценилась до стоимости содержимого кошелька и до степени угрозы большим планам.

Сергей собрал фотографии в папку. Он понимал, что прямых улик против кого-либо нет. Есть только эта зыбкая, неосязаемая картина всеобщего соучастия. Каждый из троих внёс свой вклад в создание той ловушки, в которую попал Алексей. И каждый теперь будет делать вид, что невиновен. Что виновато «время», «обстоятельства», «бандиты».

Он посмотрел в окно. На здании напротив, в конце дня, рабочие кое-как прикрутили наконец новый трёхцветный флаг. Он висел тяжело, неподвижно, как парус на безветренном море. Под ним, потемневшему от быстро спускающихся сумерек, спешили люди. Каждый – в свою реальность. Каждый – со своей маленькой правдой. И никому из них не было дела до того парня с завода «Прогресс», который верил, что правда должна быть одна на всех. И что она стоит того, чтобы за неё умереть.