Глава 3: День, когда замолчали все телефоны.

Снег падал большими, ленивыми хлопьями, которые не скрипели под ногой, а предательски проваливались, обнажая под белизной чёрный асфальт, потрескавшийся, как старая керамика. Город, промучившись неделю в лихорадке конца эпохи, впал в странную, апатичную прострацию. Флаги повисли на флагштоках мокрыми тряпками, новогодние гирлянды, которые с таким трудом добыли для главной площади, перегорели и не ремонтировались. Казалось, сама материя реальности устала от надрыва и теперь просто тихо расползалась по швам.

Сергей Миронов шёл по этому расползающемуся миру, и папка с делом № 87-91 под мышкой казалась ему не просто тяжелой, а каким-то анахронизмом, артефактом из исчезнувшей цивилизации. После визита в библиотеку Равиля и холодного приёма у Каменева картина сложилась, но не прояснилась. Она стала объёмной, глубокой – и от этого абсолютно безнадёжной. У него были три версии, три мотива, три мира, столкнувшихся в темноте заброшенного цеха. Но не было ни одной ниточки, которую можно было бы потянуть, чтобы всё это рухнуло к ногам в виде чёткого обвинительного заключения.

Он видел вину. Вину Саши, бросившего в мир угрозу, как спичку в бензобак. Вину Равиля, знавшего об опасности и отступившего в свою интеллектуальную крепость. Вину Каменева, для которого человек был переменной в уравнении. Но вина эта была размазана, диффузна, как туман над промёрзшей рекой. Она не концентрировалась в одном кулаке, сжимающем гаечный ключ. Она была в воздухе, которым все дышали.

Кабинет прокуратуры встретил его гулкой тишиной, прерываемой только шелестом бумаг и сдавленными разговорами из-за закрытых дверей. Люди ходили на цыпочках, говорили шёпотом, будто боялись разбудить кого-то спящего. На стенах ещё висели портреты прокурора СССР, но взгляд у него был уже стеклянным, неживым – все знали, что его ведомство доживает последние дни. Напротив, через коридор, в только что созданную «прокуратуру РСФСР» сновали молодые, энергичные люди в дешёвых, но модных пиджаках. Они несли с собой запах нового – не закона, а новой власти, которая ещё сама не знала, каким законом будет руководствоваться.

Сергей заперся у себя, вывалил на стол содержимое папки. Фотография Алексея, бледная, снятая в морге. Фотографии Саши, Равиля, Каменева – мысленные портреты, которые он дописал за бессонную ночь. Распечатка стенограммы с той самой кассеты – её оригинал он спрятал дома, под полом, а копию отдал на экспертизу в единственную лабораторию, которая ещё работала. Отчёт о вскрытии. Протокол осмотра места преступления. Листок с угрозой. Карта завода «Прогресс» с отмеченными проданными цехами. Всё это лежало перед ним, как части пазла, но пазла от трёх разных картин, насильно смешанных в одной коробке.

Он понимал, что нужно действовать. Не рассуждать о природе зла, а делать рутинную, скучную работу следователя: проверять алиби, искать свидетелей, нажимать на слабые места. Но каждый инстинкт, каждая жилка в его теле кричала, что эта работа бессмысленна. Что правила игры поменялись ещё до того, как игра началась.

Первым делом он послал Володю, своего вечно мёрзнущего помощника, снова на завод. Искать того сторожа, Ивана Степаныча, и других ночных обходчиков. Искать любые следы посторонних в ту ночь. Сам же сел за телефон – чёрный, тяжёлый аппарат с диском, который нужно было проворачивать пальцем. Он начал обзванивать свидетелей, упомянутых Сашей и Равилем.

***

Первый звонок: Демократический клуб.

Голос в трубке был молодой, раздражённый.

– Да, собрание было. Кто я? Член президиума инициативной группы. Никитин? Был, конечно. С шести вечера до одиннадцати. Отлучался? Ну, выходил покурить, в туалет. Надолго? Да вы что, товарищ следователь, у нас тут исторические решения принимались! Решали, как будем бороться с хунтой ГКЧПистов в местной администрации! Какое убийство? Да бросьте вы, у нас страна разваливается, а вы про какого-то парня…

Сергей положил трубку, не дослушав. «Выходил курить». Пять минут, десять, пятнадцать. До завода от клуба – двадцать минут быстрым шагом. Теоретически возможно. Но нужно было знать, куда идти. Значит, либо Алексей сам назначил встречу, либо кто-то его заманил.

Второй звонок: Библиотека татарской культуры.

Там ответила женщина, старенькая, голос дрожащий.

– Равиль-эфенди? Он тут до позднего вечера был. Готовился к съезду. С ним ещё двое молодых людей сидели. Ахметов и Сафиуллин. Что, что случилось? Ой, Аллаим… Такого хорошего молодого человека. Русский, а такой понимающий был… Да, они могут подтвердить. Только они сейчас в Казани, на том самом съезде.

Равиль, значит, прикрыт. Но «молодые люди» – это такие же активисты. Свои. Их показания в суде будут стоить немного. И Казань… Казань уже была другим государством. Туда просто так не позвонишь. Нужны запросы, согласования, которых больше не существовало.

Третий звонок: Приёмная Виктора Петровича Каменева.

Секретарь, тот самый, с голосом, отшлифованным до бесчувственного глянца.

– Виктор Петрович на выездном совещании с московскими партнёрами. О чём? О перспективах конверсии оборонного предприятия в условиях нового экономического пространства. Вернётся не раньше следующей недели. Нет, передать что-либо не могу. Все вопросы – через его адвоката. Как фамилия адвоката? Я не уполномочен сообщать. Всего доброго.

Щелчок. Гудки.

Сергей откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул. Он смотрел на потолок, покрытый желтоватыми разводами от протечек. Всё было чисто. Слишком чисто. Алиби у всех были, может, и не железные, но вполне достаточные для того времени. Время… Оно работало против него. Каждый день стирал следы, менял показания, давал людям новые заботы, перед которыми смерть одного студента меркла.

Нужно было нажимать. На того, кто слабее. На того, в чьих глазах он видел страх не перед законом, а перед правдой о себе самом.

Он встал, накинул пальто и вышел. Пора было поговорить с Сашей Никитиным без свидетелей, на нейтральной территории.

***

Он нашёл его не в клубе, а в опустевшем актовом зале университета. Занятия были сорваны, студенты разъехались на каникулы, которые плавно перетекали в неизвестность. Саша сидел один в первом ряду, сгорбившись, уставившись в сцену, где висел запылённый занавес с гигантским, вылинявшим гербом РСФСР. Он не услышал, как вошёл Сергей.

– Никитин.

Саша вздрогнул, обернулся. Его лицо, такое уверенное и плакатное ещё несколько дней назад, осунулось. Под глазами – фиолетовые тени. Он выглядел не как триумфатор, а как человек, потерявший что-то важное и ещё не осознавший что именно.

– Опять вы.

– Встать. Пойдёмте.

– Куда? В тюрьму? – в голосе Саши прозвучала истеричная нотка. – Арестуйте меня! Соблюдаете старые порядки? Так соблюдайте до конца!

– Не травите душу, – устало сказал Сергей. – Пойдёмте, поговорим. Не в участке. В кафе.

Кафе «Лира» через дорогу от университета было таким же призрачным, как и всё вокруг. Когда-то здесь кипела жизнь, пахло кофе, горьким шоколадом и духами «Красная Москва». Теперь стоял запах сырости и перегоревшего масла. За стойкой дремала пожилая буфетчица, равнодушная ко всему. Они сели у окна, за которым медленно падал снег. Сергей заказал два кофе – напиток из тёмной жидкости с осадком, больше похожий на помои.

– Вы знали, что Алексей копался в делах завода «Прогресс», – начал Сергей без предисловий. – Вы знали, что там нечисто. Ваш отец имеет к этому отношение. И вы послали Алексею ту записку. Не чтобы убить. Чтобы напугать. Так?

Саша молчал, уставившись в свой стакан. Его руки лежали на столе, пальцы судорожно переплетались.

– Я не хотел… – он начал и замолчал.

– Вы не хотели. Но вы бросили камень в овраг, не думая, что там может быть человек. Вы создали атмосферу. В которой кто-то другой – может, нанятый вашим отцом, может, самим Каменевым – решил, что этот камень можно бросить прямо в голову.

– Мой отец не убийца! – вырвалось у Саши. Он поднял глаза, в них бушевала смесь страха и ярости. – Он… он просто хочет сохранить завод! Чтобы люди работали! Он делает то, что должен!