Глава 2

Весть о протекшей в церкви крыше обошла Шэя Джозефа стороной, поскольку его не оказалось там, где ему стоило быть. Однако он почти никогда и не бывал там, где предполагалось. Если братьям требовалось его найти, рассуждал он, то они знали, где можно не искать.

В полном безделье он лежал на полу в маленькой заброшенной квартирке, что находилась в мансарде родительского дома на Холлоу-стрит. Над головой мерно крутился вентилятор, а в руке Шэй сжимал любимый стеклянный голыш ― окатанный морем кусочек синего стекла. Серый ковер под ним давно уже стоптался и выцвел. Справа от него по-прежнему стояли на полке старые мамины книги в мягких обложках. Их корешки так сильно растрескались и поблекли, что невозможно было прочитать названия. Эти романы ― единственное, что осталось в доме после нее, поскольку, кроме Шэя, никто сюда не заходил.

Их громоздкий викторианский особняк, раскинувшийся под мансардой, всегда казался Шэю этаким увеличенным кукольным домом с блестящим, как новенькое, широким крытым крыльцом, которое отец каждую весну заставлял его красить. Кроме того, Шэй ― чудесный младшенький сынок ― отвечал в доме за окна. «Следи, чтобы они были красивыми, ― говорил отец. ― Чтобы всегда блестели чистотой».

Все они были марионетками в доме, построенном Миком Джозефом: держась на ниточках, что свисали с его пальцев, они оживали по легкому мановению отцовской руки.

Шэй прятался в этой заброшенной квартире, когда не хотел видеться с братьями. В последние дни на него все чаще находило желание потеряться, чтобы никто не нашел. Девятнадцати лет от роду, белокурый и зеленоглазый, Шэй чувствовал себя так, будто все его существо сейчас трещит по швам. И вовсе не потому, что он, как Уэйлон, давал слишком много обещаний, которые не в состоянии исполнить. И не потому, что, как Бэйлор, желал лишь, чтобы его все оставили в покое. Но потому, что здесь он ощущал себя забытым. А быть забытым Шэю казалось безопаснее, чем быть на виду.

Этому его научила мать.

Снизу простонала, открываясь, парадная дверь. Послышались быстрые шажки детских ног, смех Тео. Затем раздался стук упавшей в прихожей биты, шлепок брошенных перчаток. Постепенно звук его ног затих: мальчик удалился к кухне в задней части дома. Племянник вернулся домой вместе с Марли ― с самым любимым у Шэя человеком на свете. Старших братьев он тоже любил, разумеется, но иногда они вызывали в нем неприязнь. В Шэе они видели только одно: еще одного кровельщика. Или, если говорить точнее, еще одного Джозефа. Что для них было одно и то же.

А Марли? Она была единственным человеком, что глядел на него и не пытался предрекать будущее. Шэй так хотел научиться всегда держаться в настоящем, как это умела она. Потуже обвязать время веревкой и крепко притянуть к себе. Марли смотрела на Шэя так, как никогда не смотрела на него мать, ― даже до того, как помутилась рассудком.

На этом Шэй мысленно укорил себя. Вокруг него, точно призраки, слегка колыхались от дуновения вентилятора белые простыни, укрывавшие в мансарде старую мебель. Что за бессердечная фраза ― «помутилась рассудком»! Будто это была ее вина. Будто рассудок не украли у нее вместе со всем остальным!

Шэй тихонько вышел из темной квартиры, спустился с мансарды и вскоре нашел Марли на кухне перед духовкой. Под мышкой, точно футбольный мяч, она держала пакет с булочками, прижимая к уху беспроводной телефон. Когда она подняла руку, чтобы нажать на кнопку, выпечка выскользнула из пакета и частично оказалась на полу.

– Черт бы побрал!.. ― ругнулась Марли, наклоняясь, чтобы собрать булочки.

– Следи за языком, ― крикнул ей из гостиной Тео, который балансировал там у стены, пытаясь делать стойку на голове. ― Дедушке бы это не понравилось.

– Дедушка твой, ― пробормотала Марли, ― может отправляться на…

Подняв взгляд, она заметила в углу кухни Шэя, и на лице ее расцвела радостная улыбка. Такова и была Марли ― всегда полная светлых надежд, всегда красивая и благоухающая, точно летний букет.

Шэй наклонился поднять с пола оставшиеся булочки и поинтересовался, как прошел матч. Марли достала из холодильника банку диетической колы.

– Знаешь, как там говорят: на переучивание порой уходят годы, ― сказала Марли, с пшиком вскрывая баночку.

– Ну еще бы!

– И что прежде чем что-то там формировать, надо предпринять какие-то там шаги, как следует что-то освоить… Вот мы сейчас как раз на этой стадии.

Шэй положил булочки на кухонную стойку.

– Ага, базовые навыки ― ключ ко всему.

– Ну да, суперключ!

Юноша рассмеялся.

– Вот нисколько не тоскую по нашему детскому бейсболу и Малой лиге! Это была такая нудятина!

Шэя подмывало сказать, что вообще все его мальчишеские годы были нудными, с великим множеством правил и минимумом поблажек, но это так и осталось неозвученным.

Марли не спеша отпила из баночки колы.

– Вот и Тео сейчас точь-в-точь, как ты тогда, ― сказала она о сынишке, который примчался к ним на кухню, ища, чем похрустеть. ― Заскучавший от нудятины.

– Вполне объяснимо, ― усмехнулся Шэй. ― Он же теперь самый мелкий в нашей семье.

– Эй! ― возмутился Тео. ― Я хоть сейчас готов сделать тебя наперегонки, старикан!

– Ну давай, попробуй, малявка! ― поддразнил Шэй мальчика, который тем временем быстро взобрался на столешницу и уселся Шэю на закорки.

Шэй закружил его по кухне.

– Ма-ам, ― спросил, вращаясь на нем, Тео, ― а когда мы сядем уже есть?

Таков был Тео ― самый юный из Джозефов. Вечно куда-то вскарабкивающийся и вечно голодный. Всегда уверенный, что все его потребности будут удовлетворены.

Марли готовила ужин на шестерых, как делала каждый будний вечер для всех, кто жил в этом доме на Холлоу-стрит. Причем ни один из Джозефов, кроме Шэя, не удосуживался сообщать ей, когда вернется домой. Сегодня на ужин были спагетти, любимое блюдо Шэя.

Он направился к холодильнику, намереваясь сделать овощной салат. Тео висел у него на спине, точно накидка с капюшоном.

– Они все равно узнают, ― произнесла Марли, помешивая соус.

Шэй замер перед раскрытой дверцей холодильника.

– Узнают что?

– Ну, что ты сегодня не лазал на крышу.

Услышав это, Шэй перевел дух. Перед ним только что открылся шанс на искренность, однако он им не воспользовался. Такое нередко случалось с Шэем на этой кухне, где Марли с ее темными внимательными глазами словно держала за ним постоянное приглашение к признанию. С ней он мог бы сбросить с плеч нелегкую ношу ― пусть даже на мгновение. Впрочем, чего Марли никак не могла ему гарантировать ― так это конфиденциальности. Никто в этом громадном доме не знал даже значения этого слова.

– Извини, что тебя поправляю, ― улыбнулся Шэй, ― но я уже неделю не торчал на крыше.

– Твой отец еще долго будет таскать тебя по своим халтурам.

– Ну да, как мальчика на побегушках, ― проворчал Шэй.

– Ох, нелегко быть любимым сыночком! ― пошутила Марли.

Шэй улыбнулся, хотя эта истина навевала на него одну печаль. Его действительно любили в семье, потому что внешне он пошел в Элизу Джозеф: с таким же округлым лицом и ямочками на щеках, с такими же вьющимися светлыми волосами. Но быть любимым сыном Мика Джозефа означало, что тот видел в Шэе себя в юности, да еще и наделенного материнскими чертами.

Зазвонил телефон. Шэй снял трубку с рычага. Послушал, что сообщил голос на другом конце линии.

– Труп? ― недоуменно повторил Шэй. ― Чей? ― Он подождал, слушая, затем повесил трубку.

Макароны у Марли вскипели, вода побежала через край. Но женщина не обратила на это внимания, хотя жижа разлилась по плите.

– Что там такое?

– Патрик звонил. ― Шэй отнес Тео в гостиную, сгрузил на диван и вернулся на кухню. ― На чердаке в церкви нашли труп.

В повисшей тишине между ними словно проплыл призрак. Марли ошеломленно застыла, глядя на Шэя.

– Пока не опознали, ― опередил он ее вопрос.

Шэй наклонился к раковине, доставая из-под нее респиратор и пару резиновых перчаток.

– Похоже, все-таки придется сегодня поработать. ― С какой бы легкостью Шэй это ни сказал, его замутило.

Вот почему в последнее время его не грызла совесть по поводу того, что кровлями он занимался, лишь когда сам того желал. Его привыкли воспринимать как ребенка, как игрушку, как семейный трофей. Он даже Бэйлора умел рассмешить, а большего от него никто никогда и не требовал. Поскольку Шэй был младше Бэя на восемь лет, все по-прежнему относились к нему как к мальчонке. Джозефы так мало ожидали от него ― притом на сколькое он был способен. Шэй умел шутить и дурачиться, потому что очень хорошо знал, как мгновенно может обрушиться на душу печаль, словно тяжелый клинок в самое сердце. Однако была и обратная сторона. Ночной телефонный звонок, отчаянная мольба, точно последнее желание перед смертью. Или предстоящая уборка блевотины за Уэйлоном, поскольку его чувствительный организм, видите ли, не смог справиться с увиденным. Вот в таких случаях именно Шэю приходилось вставать у руля. Копать могилы, хранить секреты, оплакивать потери. Он умел любить, как никто другой, ибо знал, как это больно ― быть отверженным.

Больше всего Шэй любил говаривать: «Покажи мне худшее, что в тебе есть. Обещаю, я не отвернусь».

Когда Шэй подъехал к церкви на рабочем белом фургоне и выключил фары, то увидел своего лучшего друга Патрика, который сидел в ночи прямо на траве перед зданием. Оба по некоторым меркам были еще подростками ― старшую школу они окончили всего год назад. Теперь у обоих был как будто взрослый род занятий, несмотря на то что чувствовали они себя, точно мальчишки, вырядившиеся в отцовскую одежду. На пару они занимались борьбой, вместе пробовали курить, и оба едва не бросили учебу. После школы Патрик решил стать копом. Он был сыном ветерана полиции, и вся семья не могла на него надышаться. Однако на свете был лишь один человек, кому Патрик мог довериться полностью.

– Все так плохо? ― спросил его Шэй, садясь рядом на траву.

Напротив, по другую сторону улицы, заморгал свет над входом в лавку при автозаправке.

– Твой братец там весь пол в сортире заблевал.

– Ну, не первый раз, ― отшутился Шэй, потому что понурое лицо у друга зацепило его, точно рыбу крючок. Он тронул Патрика за плечо: ― Скажи, что от меня требуется.

– Нам с тобой придется лезть на этот долбаный чердак. ― Патрик потер ладонью подбородок. Его рыжеватая бородка была чуть длиннее обычной дневной щетины, и Шэю подумалось: не для того ли отпустил ее Патрик, чтобы было чем занять пальцы. ― А затем надо будет отмыть пол в алтарной части. Не хочу, чтобы еще кто-то видел то, что видел я. Или нюхал.

Шэй встал, протянул руку Патрику и помог ему подняться. Тот выпрямился не торопясь, более рослый и крепкий, чем его приятель, и не такой живчик.

– Похоже, будем бодрствовать всю ночь, ― произнес Патрик.

– Уже понял.

Как и Шэй, Патрик любил везде наводить порядок. В любом другом месте казалось бы удивительным, что двум малолеткам доверили столь отвратительное и мрачное дело. Но Меркьюри ― этот бывший форпост сталелитейной индустрии ― всегда умел обходиться меньшим, нежели требовалось для нормальной жизни. В нем не было ни судмедэксперта, ни пожарной службы. Не было даже шефа полиции. Так и сейчас: единственно, на кого мог рассчитывать город, это на двух пареньков. И они должны были справиться с задачей.

Вдвоем друзья шагнули в темноту.

Первым делом они занялись трупом, который изрядно залило дождевой водой. С этим сочащимся полиэтиленовым коконом они обращались, точно с Ковчегом Завета. Взявшись вдвоем, бережно спустили его по приставной лестнице. Шэй сам себе подивился, насколько притупились у него все чувства, когда они грузили труп в скорую, в которой не сочли нужным выключить двигатель.

Наконец Патрик отправил тело в морг и началась уже настоящая работа.

На постеленный снизу кусок брезента Шэй принялся тщательно выметать шваброй весь сор с чердака. Когда он уже почти закончил, то заметил, как что-то блеснуло в стороне на старых замызганных половицах. Он наклонился посмотреть поближе.

Это было кольцо.

Шэй видел, что друг следит за ним, не произнося ни слова ― в глазах лишь читался вопрос. Патрик всегда, подумал Шэй, именно так и глядел на него ― внимательно и беззвучно. Иногда Шэю хотелось схватить друга за плечи и хорошенько встряхнуть, просто чтобы заставить его заговорить.

Повернувшись к Патрику спиной, он сунул найденное кольцо в карман.

Патрик отнес сверток с мусором в багажник своей патрульной машины. Шэй, взяв скипидар, опустился на карачки и принялся оттирать пол в алтарной части, куда пролилась с потолка вместе со штукатуркой грязная цветная жижа. До воскресной службы оставалось всего три дня, и к этому времени церковь должна была стать как новенькая ― или по крайней мере как обычно.

И вот Шэй с Патриком скребли, мыли, оттирали, снова скребли и отмывали. Закончили они уже перед рассветом. Шэй устало опустился на сиденье у прохода, оглядел темно-лиловое покоробившееся пятно на потолке. В помещение впорхнула летучая мышь, покружила немного и скрылась.

– Надо будет закрасить эти разводы, когда подсохнет штукатурка, ― сказал Шэй. ― А еще попрошу Марли помочь отчистить на скамьях обивку.

Патрик согласно кивнул, однако к выходу не двинулся.

– Тебя что-то беспокоит? ― спросил его Шэй.

Его друг наморщил лоб. В этом тусклом освещении он казался чужим и каким-то тщедушным.

– В смысле, помимо этого трупа?

– Да, ― тихо ответил Шэй. ― Не считая его.

– Просто понимаешь… ― Осекшись, Патрик неуверенно заморгал. Потом все же попытался объяснить: ― Выходит, все это время у нас тут что-то гнило и разлагалось. И никто об этом и понятия не имел.

Шэй кивнул, хотя и подозревал, что кто-то об этом все же знал, но предпочел молчать в тряпочку.

Наконец Патрик ушел, оставив его одного во мраке церкви. Шэй вытянулся на мягкой скамье и закрыл глаза. Ему не хотелось возвращаться домой на Холлоу-стрит с этим кольцом, прожигающим ему карман.

Быть может, оно свалилось с трупа? Или попало сюда как-то иначе? Шэй этого не знал и боялся выяснить правду.

В тот вечер Марли Джозеф ужинала в одиночестве. С тарелкой спагетти она уселась в любимое кресло и вытянула ноги на расшитую подушечку Элизы. Ее свекровь, наверное, дико возмутилась бы при виде этого ― с голыми ногами на подушке, да еще и с едой в гостиной! Так что ужинала Марли со стойким чувством вины, от которого ей было не избавиться.

Уэйлон не отзвонился. Как не позвонили ни Бэй, ни их отец. Тишина голодной бездомной кошкой назойливо крутилась вокруг нее. Марли любила побыть в одиночестве ― особенно учитывая, что такое случалось достаточно редко. Ее не огорчал даже тот факт, что еду, которую она приготовила, кроме нее, оказалось некому есть. Действительно расстраивало Марли лишь то, что образ семейного очага, живший в ее мечтах, никак не вписывался в этот дом и никогда не имел ничего c ним общего.

Тео уснул на диване с комиксами поперек груди, которые дал ему почитать Шэй. Марли еще помнила, как сам Крошка Шэй в детские годы засыпал на том же самом клетчатом диване в точно такой же позе. Вот уже восемь лет они все вместе жили под одной крышей. Как же так получилось, недоумевала Марли, что, выйдя замуж за одного из Джозефов, она сделалась женой и матерью для всех одновременно?

Единственное, кем так и не смогла стать Марли в этом доме, так это дочерью.

Несъеденный ужин она оставила остывать в кастрюле. Прихватив телефон с собой в гардеробную ― так, чтобы Тео не смог ее услышать, ― Марли позвонила своей близкой подруге Джейд, которая жила в небольшой квартирке над единственным в Меркьюри салоном красоты.

– Идрит твою! ― ругнулась Джейд, едва лишь сняла трубку. ― Ты уже слыхала про чердак?

– Слышала. Всех троих братьев Джозефов высвистали.

На что Джейд прошептала то, что Марли совсем не рада была слышать:

– Ну, по крайней мере, теперь-то все закончится.

Марли крепко зажмурилась.

– Скажи мне, что мы поступили правильно.

– Марли, ― с легким нажимом произнесла в ответ Джейд, ― ты сама знаешь, что ничего «правильного» там и близко не лежало.

– Я просто хочу… ― Марли запнулась. ― Хотела бы я знать: может, я мало старалась стать хорошей дочерью или хорошей женой…

Это было слабое место Марли, которое она никогда не открывала ни перед одним из Джозефов. Которое подвергало сомнению каждый ее поступок, которое всегда кровоточило.

Не успела Джейд ей ответить, послышался звук открываемой входной двери. Марли быстро попрощалась с подругой и вышла из гардеробной. Перед ней стоял Уэйлон, настолько уставший и измученный, что не стал интересоваться, что она делала там среди зимних курток.

Он был весь грязный, руки испачканы чем-то фиолетово-красным. Уэй потоптался в прихожей, смахивающий на угольный шарж на самого себя, только подвыцветший и нечеткий. Он был таким же черноволосым, как Бэйлор, зеленоглазым, как Шэй, и с усталым, изношенным сердцем, что было присуще лишь самому Уэйлону. Как супруг он исчез из ее жизни уже давным-давно, и Марли, любя Уэя по-прежнему, не представляла, как его вернуть.

Она любила его не потому, что в критический момент все неизменно обращались к нему. Ее чувство шло глубже того предназначения, к которому Уэя готовили с детства, и было значительней любого долга, за который он считал нужным расплатиться. Уэйлон не страдал самомнением и гордыней, чтобы не откликнуться на помощь. Марли любила его потому, что знала: в чрезвычайной ситуации, когда многие так часто считают Уэйлона настоящим героем, есть лишь один человек, к которому он может протянуть руку за поддержкой, – и это она, Марли.

Марли подошла к мужу и поступила так, как поступала всегда, принимая на себя всю его грязь и его боль.