Глава 3

В глазах Матвея, когда он смотрел на свою помощницу, читалось одобрение. Будто то, что она имела возможность помножить мою боль на два, принесло ему очередное извращённое удовольствие.

Но, к его разочарованию, на её слова внутри ничего не откликнулось. Только физическая боль точила тело, продолжая приносить страдания.

А учитывая моё медицинское образование, новость о своём бесплодии я ещё перепроверю. И решу, нужно ли впадать в панику, после того как удостоверюсь в окончательном диагнозе.

Но всё-таки кое-что во мне шевельнулось, когда я увидела её. Холёную, ухоженную и довольную. Должно быть, на её фоне я выгляжу жалко. Худая, изувеченная.

Стало даже любопытно, с ней он так же жесток или пока она не поняла, с кем связалась?

Смешно, я давно его не любила. И всё же откуда-то появилось неприятное чувство. Будто где-то в глубине души я ожидала в ответ на истязания хотя бы… преданности? Но мой муж не был способен даже на неё.

– Правду? – Голос звучал хриплым шёпотом, очищенным от всяких интонаций. Мне было неинтересно смотреть на мужа и любовницу. Поэтому мой взгляд блуждал по палате, остановившись на пейзаже за окном. – Правда о том, что вы легли под женатого мужчину и считаете это великим достижением? Что ж, поздравляю с этим.

Аделина тут же вспыхнула, будто её до глубины души оскорбили мои слова. А сама она – невинная жертва обстоятельств. Она же не виновата в том, что он женился до встречи с ней.

– Не устраивай истерик, Вася, – произносит низким голосом, от которого мурашки привычно побежали по коже, как крысы, желающие покинуть тонущий корабль.

Я вскинула на него взгляд, не понимая, о какой истерике речь. Наоборот. Я слишком спокойна. Впрочем, я не знаю состав капельницы, которой разбавляют мою кровь.

И всё же муж выглядел так, будто ожидал иной реакции. Более яркой.

– Ада, выйди, – приказывает ей.

Девица хоть и выглядела недовольной, но всё же покинула палату, задрав к потолку нос.

– Я всё ещё люблю тебя, девочка моя. – Тон Матвея меняется, становится необыкновенно мягким. Будто это не он только что представил мне свою помощницу в качестве любовницы.

Он сел на край кровати, приминая своими килограммами матрас.

– Но ситуация изменилась. Ты меня очень разочаровала. – Он протягивает ко мне свою руку, касаясь холёными, гладкими, как кожа дельфина, пальцами моей щеки. Проявляя неестественную, инородную нежность.

Не представляю, откуда во мне нашлись силы не отшатнуться, не забиться в угол, пряча лицо от возможных ударов. Но хоть я и сжалась, всё же стерпела принудительную «ласку».

– Ты принимала контрацептивы, зная, как я хочу детей. Хочу их от тебя, – вменяет всё те же тоном с медовыми интонациями. Раньше я бы потонула в нём, как муха. Чтобы потом лишиться лапок.

Сжимает подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.

Ощущаю, как дрожат мои зрачки. Но всё же не отвожу взгляда.

– Ты не справилась со своими супружескими обязанностями. Иначе я никогда бы не посмотрел на другую женщину. Но я мужчина. Мне нужно увидеть своё продолжение в детях. В том, что случилось, лишь твоя вина.

И каждое слово звучало так логично. Почти правильно. Мой муж был талантливым оратором. Уверена, когда он выступает в суде в качестве государственного обвинителя, все сидящие в зале с открытыми ртами ловят каждое слово. Он настолько убедителен, что, не знай я, насколько он лжив и изворотлив, поверила бы.

Можно ли винить Аделину за то, что она попала под его чары? Часть меня хочет её предупредить, уберечь от жалкой участи, что её вскоре настигнет.

Сначала он настроит против неё самых близких. Родителей, если такие у нее имеются. Рассорит с друзьями. Заставит их отвернуться от неё. А затем… когда ей будет не к кому обратиться за помощью – растопчет.

– А теперь ты ещё и бракованная, – последнее слово он произнёс с явным удовольствием. Смакуя и наслаждаясь им. И тем, что буквально голыми руками разворошил моё нутро, вывернув его наружу. – Как женщина ты уже ничего не стоишь.

Он давил, выжимал, калечил – не вставая с места. И даже не двигаясь.

В уголках глаз появились слёзы.

– Поверь, я удостоверился у врача – во время операции тебе вырезали матку.

Захлопываю рот рукой, давя крик ярости и рыдание.

Нет…

Опустила другую руку на живот. Ничего не ощущаю.

– Ну-ну, не плачь, дорогая.

– Дай мне развод, – шепчу, ненавидя горячую надежду, что проходит красной нитью по каждой букве.

Я звучу отчаянно и жалко.

– Развод? – переспрашивает, будто данное слово ему даже незнакомо. Он небрежно берёт мою руку. Его гладкие пальцы поглаживают моё запястье. Со стороны выглядит, должно быть, как жест внимания и заботы. Утешения. – Любимая, думаешь, я так просто могу отпустить тебя? Ты опасна для общества, Линочка. Разве ты забыла, что из-за твоей оплошности стало с тем ребёнком? Его родители до сих пор горюют.

Очередной удар ниже пояса.

Я работала и даже не понимала, что он собирает на меня компромат. Пока в первый раз не заговорила о том, что хочу от него уйти…

– Я ни в чём не виновата, – в сотый раз повторяю известную ему истину. Но, учитывая ту власть, что он держал в руках, моим словам никто не поверит. Ведь он сам сфабриковал обличающие меня улики…

– Это уж суд решит, – парирует со сладкой улыбкой. – Но пока разговор не об этом. Я дам тебе шанс, если ты сослужишь мне хорошую службу. Ты ведь хочешь обрести свободу?

Его взгляд становится пытливым. Будто он на полном серьёзе ожидает, что я начну разубеждать его в обратном. И скажу, что до сих пор его люблю и жажду внимания. И даже готова терпеть любовницу.

Но нет. Я ненавижу его всеми фибрами души. Каждой своей клеточкой.

Однако не имею возможности показать ему свои истинные чувства.

– Какую службу? – осторожно, будто безразлично, уточняю.

Наблюдаю за тем, как он достаёт из кармана пиджака крохотную флешку и протягивает мне.

– Удали содержимое, как изучишь. Меня эта информация не скомпрометирует, а тебя – да, – заявляет самодовольно.

Не могу это доказать, но не удивлюсь, если он дрочит на себя в прокурорской форме. Настолько он упивается своей важностью и силой. Пыжится, раздуваясь от гордости.

– Если коротко: есть один плохой человек. Заключённый, осуждённый по сто пятой статье за предумышленное убийство. Отбывает срок в колонии строгого режима. И мне нужно, чтобы ты… втёрлась к нему в доверие.

В голове никак не складываются слова супруга. Заключённый. Тюрьма. Доверие.

– С чего ты взял, что у меня получится?

– Ты врач. А ещё ты старше его. Уверен, что как женщина ты его не заинтересуешь. Тем более в таком виде, – заметил он, окидывая меня оценивающим взглядом. – Но, если постараешься, сможешь сослужить мне службу в последний раз. Я оформлю тебя в медико-санитарную часть этой колонии. Твоя задача… стать для него тем, кому он сможет довериться.

Моргаю, с трудом соображая, что он несёт.

– Ты хочешь, чтобы я соблазнила заключённого? – уточняю.

Муж мгновенно багровеет. Злится. Раздувается, как рыба-фугу. Становясь не менее ядовитым созданием.

– Не неси чушь! – едва ли не кричит. – Я хочу, чтобы ты вытянула из него информацию. У него есть компромат на влиятельных лиц. Мне нужно знать, где он его хранит. Всё это ты будешь докладывать мне. Или Аделине.

Ого, вот это уровень доверия. Должно быть, она неплохо сосёт, раз его мозг настолько размягчился.

Смотрю на мужа с сомнением.

– А если я откажусь, то что?

Матвей наклонился ко мне так близко, что в нос ударил резкий аромат дорогой туалетной воды, смешанный с его собственным тошнотворно-сладковатым запахом.

Сглотнула слюну вместе с подкатившей рвотой.

– Тогда, дорогая моя жена, твоя карьера закончится, а ты отправишься в колонию-поселение по статье за халатность. И кто знает, как ты перенесёшь отбывание наказания.

Последнее слово Матвей буквально пропел. Словно он сам хотел бы стать моим тюремщиком. И каждый день приводить это «наказание» в исполнение.

Он встал. Поправил манжет рубашки. Бросил на меня финальный взгляд мужчины, в руках которого безграничная власть над моей жизнью.

– А если я соглашусь, ты меня отпустишь? – Поднимаю к нему ресницы.

– Отпущу. Дам развод. Даже карьеру твою не испорчу. Хорошая сделка, не так ли, любовь моя?

Глава 4

Не понимаю, что происходит в этих стенах. Но догадываюсь, что для местных конвоиров нормально оставлять опасных преступников без присмотра.

Странно, но единственное, что помогает мне не закатить истерику и не начать топать ногами, крича, чтобы охрана вернулась, – это поведение Зарины.

Она кружит вокруг пациента, как кошка во время течки. Закатываю глаза, натягивая одноразовые медицинские перчатки. Замечаю, как взгляд осуждённого замирает на обручальном пальце, скрывающемся под латексом.

Матвей сказал, что если я сниму это кольцо до развода, то он отрубит мне безымянный палец.

– Я вас не боюсь, – лгу, заглядывая в наглые глаза, что беззастенчиво меня раздевают.

Бесит. Молокосос.

Руки предательски подрагивают, когда я тянусь к краю его окровавленной майки. Ткань прилипла к коже, и мне приходится аккуратно отделять её от тела. Вдруг это всё же его кровь.

Преступник не двигается. Не издаёт ни звука. Только смотрит на меня сверху вниз. Сейчас, сосредоточившись на его коже, я не вижу его глаз. Но остро ощущаю сквозящий в них нахальный, мальчишеский интерес.

Я врач, мне, мать его, тридцать семь лет, а мои внутренности испуганно сворачиваются в трубочку только от лёгких, невинных прикосновений. К постороннему мужчине.

Шутка ли. Во время брака у меня не водилось любовников. А до свадьбы с Матвеем был лишь один партнёр – моя первая любовь. Правда, секс и там, и там был не очень. И всё же именно сейчас в моём организме вдруг начинают происходить неочевидные для меня перемены.

Жар стягивается внизу живота. Будто кто-то подкинул в огонь поленьев, разжигая пламя.

Убеждаю себя, что всё это реакция на стресс. Адреналин. Не более того.

Но моя реакция на него не объясняет, почему дыхание сбивается, когда передо мной открывается его торс.

Божечки.

Мускулы перекатываются под смуглой кожей, покрытой татуировками. Целая карта его криминального пути, рассказанная на языке тюрёмных наколок. Я невольно вглядываюсь в узоры, пытаясь расшифровать их значение, но взгляд цепляется за другое – за то, как его живот втягивается при каждом вдохе. Поперечные линии пресса так красиво очерчены, что в университете я могла бы на нём изучать анатомию мужской мускулатуры.

Сглатываю слюну, когда взгляд цепляется за тёмную дорожку волос, ведущую путь от пупка вниз. Под брюки.

– Нравится вид, доктор?

Его голос обжигает, как глоток виски на голодный желудок.

Вздрагиваю, застигнутая прямо на месте преступления, и резко поднимаю глаза. Он наклоняется ближе. Втягивает мой запах. Грудная клетка то поднимается, то опадает. Я вижу, как его ноздри расширяются. Он обнюхивает меня, как собака.

Но я и сама не лучше. В нос ударяет запах его кожи. Чистый, одурманивающий, с едва уловимыми нотками мужского пота.

– Я осматриваю повреждения, – выдавливаю из себя, стараясь, чтобы голос звучал профессионально. Но румянец, покалывающий мои щёки, выдаёт враньё.

Что со мной? Почему я так себя веду? Будто девчонка в пубертате. Стыд и срам.

– Конечно, – протягивает он, и я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу, останавливаясь на губах.

Я отступаю на шаг, пытаясь восстановить дистанцию. Он качается в мою сторону, точно нас примагнитило друг к другу. И теперь, пока не окажемся на достаточном расстоянии, так и будем клеиться друг к другу.

Наручники позвякивают, напоминая мне, с кем я имею дело. Но вместо того, чтобы наконец прийти в себя, ощущаю головокружение.

Дурное тело отказывается слушаться.

– Вам нужно сесть, – командую я, указывая на кушетку.

Зейд медленно, нехотя опускается на край. Что он собирался сделать? Поймать меня?

Хмурюсь от своих мыслей.

Забираю со столика необходимые мне препараты – антисептик, перевязочный материал и стерильные салфетки. Смачиваю салфетки в обеззараживающем растворе, принимаясь смывать с его торса следы крови. Теперь уже очевидно, что чужой.

Наши лица почти на одном уровне, и мне некуда деться от его пристального внимания. В голову закрадываются мысли о том, что сейчас он может найти у меня пару седых волос и морщинку на лбу, что никак не желает разглаживаться.

– Кольцо носите, – неожиданно замечает он, кивая на мою руку. – Муж в курсе, где вы работаете?

Упоминание супруга действует на меня как ушат ледяной воды.

– Это не ваше дело, – отрезаю я, беря антисептик.

Поднимаю к заключённому злой взгляд. Хотя сама не понимаю, на что злюсь.

Ведь моя задача – сблизиться с ним. От этого буквально зависит моя жизнь.

– Значит, не знает, – заключает Зейд. – Нормальный мужчина не отправил бы в подобное местечко такую красавицу, как вы, доктор. Или он у вас ненормальный?

Жар в груди разрастается с новой силой. Теперь от ярости, которую я вынуждена сдерживать.

– Заткнитесь и дайте мне сделать свою работу, – тихо шиплю я, прикладывая тампон к ссадине на его скуле чуть сильнее, чем нужно.

Бесит.

Зейд не морщится. Даже не моргает. Только углы его губ приподнимаются в довольной улыбке. Как будто моя злость доставляет ему удовольствие.

– Вам идёт, когда вы сердитесь, – произносит он тихо, нарочито интимно. – Щёки розовеют. Глаза блестят. Совсем не похожи на строгого доктора, которым хотите казаться.

Моё сердце колотится так громко, что я уверена – он его слышит. Я стою слишком близко. Между его раздвинутыми коленями. И это положение кажется непристойно интимным.

Сама не понимаю, как допустила подобную близость. Будто угодила в расставленную ловушку и заметила это лишь в тот миг, когда её створки захлопнулись у меня за спиной.

– Мне нужно осмотреть ваши рёбра, – говорю я, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. – Могут быть переломы.

Он наклоняется назад, опираясь на локти, и эта поза делает его ещё более… Боже, о чём я думаю?

Я кладу руки ему на рёбра, осторожно прощупывая кости. Майка поднята до подмышек, открывая мне максимальный обзор.

Его кожа обжигающе горячая. В нём буквально кипит жизнь. Я чувствую, как напрягаются мышцы под моими ладонями. Словно у меня имеется какая-то особенная власть над ним. И от этого странного ощущения между ног становится невыносимо тепло.

Кусаю нижнюю губу, чтобы выветрить из головы порочные мысли.

– Больно? – спрашиваю я, стараясь не встречаться с ним взглядом.

– Нет, – голос Зейда звучит ниже, грубее. – Совсем не больно. Приятно.