Цитаты из книг автора «Элена Ферранте»

Но мой тебе совет: прости ей все, потому что ее дрянной характер с лихвой окупается необыкновенными способностями.

Цикл неаполитанских романов Элены Ферранте – безусловный, безоговорочный шедевр… Я была потрясена и очарована. Я забыла обо всем, мне не хотелось делать ничего, кроме как следовать за Лилой и Лену… Джумпа Лахири

только любая учеба когда-нибудь кончается. – Только не для тебя: ты моя гениальная подруга и должна стать умнее всех – и мужчин, и женщин

тот же путь, тот же труд, та же игра.

от гибкого тела Лилы исходило нечто почти неосязаемое, что мужчины чувствовали кожей, некая неведомая сила, похожая на гул приближающейся бури. Это была зарождающаяся красота. Только когда музыка смолкала, они приходили в себя и, смущенно улыбаясь, преувеличенно громко хлопали в ладоши.

Однажды Лила танцевала со своим братом вальс. Они танцевали так хорошо, что мы освободили для них все место. Я стояла как зачарованная. Они были такие красивые и двигались так слаженно. Я смотрела на них и отчетливо понимала, что за очень короткое время Лила перестала быть похожей на девочку-старушку: так под пальцами музыканта, увлекшегося импровизацией, исчезает главная тема. В ее фигуре появились плавные изгибы. Высокий лоб, большие глаза, которые она время от времени прищуривала, маленький нос, скулы, губы, уши… Казалось, ее лицо настраивается – и вот-вот настроится – на новую оркестровку. Когда она забирала волосы в хвост, обнажалась длинная изящная шея. Грудь напоминала два маленьких крепких яблочка, все более заметные. Спина, прежде чем перетечь в дугу бедер, делала глубокий изгиб. Щиколотки все еще оставались слишком тонкими, детскими, не успев приспособиться к новой девической фигуре. Парни, пока Лила с Рино танцевали, пялились на нее еще пристальнее, чем я.

В свои почти тринадцать лет мы ничего не знали о законах, правосудии, государственных учреждениях. Мы с раннего детства повторяли все, что видели и слышали от взрослых. Разве справедливость восстанавливается не в драке?

все пришло в движение, все закрутилось, все на глазах меняло облик, скрывая накопившуюся ненависть, напряжение и уродство и представая в новом свете.

В детстве я представляла себе маленьких-маленьких животных, почти невидимых, которые по ночам приходят в наш район, вылезают из прудов, из заброшенных железнодорожных вагонов за насыпью, из травы, которую за жуткий запах называли вонючкой, из лягушек, саламандр и мух, из камней и пыли и попадают в воду, в еду и в воздух, и из-за них наши мамы и бабушки становятся злобными, как бешеные собаки. Они были заражены сильнее, чем мужчины: мужчины то и дело впадали в бешенство, но потом успокаивались, а женщины с виду казались спокойными, молчаливыми, но, когда злились, доходили в своей ярости до самого края и уже не могли остановиться.

Я нисколько не тоскую по детству: наше детство было полно насилия. Насилие преследовало нас повсюду, дома и на улице, но не помню, чтобы я хоть раз подумала, что нам выпала тяжкая доля. Наша жизнь была такой, какой была, и все тут; мы росли, считая своим долгом осложнить ее другим раньше, чем они осложнят ее нам. Конечно, я была совсем не против вежливости и уважения, которые проповедовали учительница и священник, но чувствовала, что в нашем квартале им не место, даже среди женщин. Женщины дрались между собой чаще, чем мужчины: таскали друг друга за волосы, охотно причиняли друг другу боль. Это было что-то вроде болезни.