Цитаты из книг автора «Элена Ферранте»

Когда в меня влюбился Франко Мари, этот страх поутих. Франко и правда меня воспитывал, и я старательно тянулась за ним. Он был веселым, внимательным к окружающим, дерзким и смелым. Он был настолько убежден, что читал все нужные книги и понимает, что к чему, что говорил невероятно уверенно. Рядом с ним я училась выражать свои мысли и изредка даже вступала в публичную дискуссию. Я была способной ученицей или, по крайней мере, сумела развить свои способности. Иногда благодаря его поддержке я высказывалась даже смелее, чем он, и бывала убедительнее. Но, несмотря на очевидный прогресс, во мне продолжал сидеть страх, что я себя выдам, скажу то, чего говорить не следует, и все увидят, что я выскочка, совершенно не разбирающаяся в самых очевидных вещах. Когда Франко по не зависящим от него обстоятельствам исчез из моей жизни, этот страх усилился. Я получила подтверждение тому, в чем в глубине души никогда не сомневалась. Его богатство, его прекрасное воспитание, его авторитет молодого политика левого толка, его коммуникабельность и смелость, позволявшая ему обращаться к самым уважаемым людям как в самом университете, так и за его пределами, создавали вокруг него своего рода ауру, которая автоматически распространялась и на меня – его девушку и подругу, как будто тот факт, что он в меня влюблен, служил

занимается редколлегия радиостанции или телевизионного канала, как снимаются фильмы, что собой представляет университетская табель о рангах и что находится за пределами наших городов и деревень, за Альпами и за морем. Они знали имена известных людей и знали, кто из них достоин уважения, а кто – презрения. Я же ничего этого не знала. Для меня любой человек, чье имя я видела напечатанным в газете или на книжной обложке, был божеством. Если кто-то с восхищением или порицанием говорил при мне: это сын того-то, а она племянница такого-то, я молчала и делала вид, что понимаю, о чем речь. Конечно, я догадывалась, что речь идет о действительно известных персонах, но я слышала о них впервые в жизни и понятия не имела, что же такого важного они совершили; я абсолютно не разбиралась в тайных пружинах социального престижа. Например, если бы я пришла на экзамен, вызубрив все от корки до корки, а преподаватель вдруг задал мне вопрос: «Вам известно, на каких работах держится мой авторитет, позволяющий преподавать в этом университете?», я бы на него не ответила. А остальные, те, про кого я говорю, это отлично знали. Поэтому меня постоянно сопровождал страх ляпнуть при них какую-нибудь глупость.

Вдруг мне открылось значение этого почти. Я правда этого добилась? Почти. Я вырвалась из Неаполя и своего квартала? Почти. Завела новых друзей и подруг из гораздо более образованных, чем профессор Галиани и ее дети, семей? Почти. С каждым экзаменом многомудрые преподаватели относились ко мне все благосклонней? Почти. Мне казалось, что за этим почти я разглядела истинную сущность вещей. Я боялась. Я боялась, как в свой первый день в Пизе. Боялась людей, которые были умны и образованны без всяких почти, просто сами по себе. А таких в Высшей нормальной школе было немало. Не только студентов, которые с блеском сдавали любые экзамены – по греческому, латыни или истории. В университете было много молодежи, в основном молодых мужчин – самые уважаемые профессора и знаменитые выпускники тоже по большей части были мужчины, – которым все давалось легко потому, что они точно знали, для чего учатся. Они получили это знание по наследству, как животным достается в наследство от предков чувство направления. Они знали, как делается газета или журнал, как работает издательство, чем

Людям искусства, особенно литераторам, свойственна самонадеянность: мы работаем так, словно выполняем чье-то поручение, хотя никто нам ничего не поручает. Мы сами наделяем себя полномочиями, а потом, когда слышим, что наши книги скучны и неинтересны, искренне негодуем. Я за

Я шептала, прижимаясь губами к его губам: – Оставайся. – Не могу. – Тогда возвращайся, ты же вернешься? Поклянись. – Да. – А звонить мне будешь? – Да. – Скажи, что не забудешь меня, скажи, что не оставишь, скажи, что любишь меня. – Я тебя люблю. – Повтори. – Я тебя люблю. – Поклянись, что не врешь. – Клянусь.

Она показалась мне красавицей: большие глаза, длинные черные волосы, на вид лет двадцать с небольшим. Она улыбалась, сверкая ровными зубами, и смотрела в камеру влюбленными глазами. Я вернула ему фото

Бог сотворил человека – Иш — по своему образу и подобию. Он создал и мужскую особь, и женскую. Но как? Сначала создал Иш из праха земного, вдохнув в ноздри его дыхание жизни. А потом появилась Ишá – женщина, созданная из уже сотворенного мужского тела – не из косного вещества, а из живой материи, из ребра Иша, чья рана тут же затянулась. В результате Ишá может сказать: она не такая, как все, что было создано ранее, она не

я, но при этом ее плоть от моей плоти, ее кость от моей кости. Бог породил ее от меня. Меня он оживил дыханием жизни, а ее произвел от моего тела. Я Иш, а она Ишá. Самое имя ее – главное доказательство того, что она произошла от меня, а я создан по образу Божьему и ношу внутри себя Слово. Сама по себе она – всего лишь суффикс, добавленный к моему корню, и потому изъясняться может только моим словом.

Но вместо того чтобы облегчить мне жизнь, наши новые отношения еще больше ее осложнили. Деде все больше привязывалась к Клелии и, когда я брала ее с собой, капризничала, дергала меня за уши, за волосы, за нос, просилась назад и плакала. Я убедилась, что с девушкой из Мареммы ей лучше, чем со мной, и во мне опять проснулись старые опасения: я не кормила ее грудью и она промучилась весь первый год жизни, а теперь видит во мне непонятную злую тетку, которая то и дело ее ругает, да еще не пускает к доброй нянечке, хотя с ней можно играть и она умеет рассказывать сказки. Даже когда я наклонялась вытереть ей нос или рот после обеда, она меня отталкивала и жаловалась, что я делаю ей больно.

люди прибегают к самообману для защиты от суровой реальности,