Цитаты из книг автора «Эль Кеннеди»

– Некоторые женщины рожают через пару часов после того, как отойдут воды. У других схватки могут не начинаться еще сорок восемь часов после этого. Каждые роды индивидуальны. – Она похлопывает меня по плечу. – Не беспокойтесь. Все будет в порядке. Сабрина даст сестре знать, если боль станет слишком сильной, и та позаботится об анестезии. Но не ждите слишком долго. Если ребенок продвинется достаточно далеко, особого смысла в анестезии не будет. Я скоро вернусь, проверить, как идут дела. – Спасибо, док, – голос Сабрины сладок, как сахар, вероятно, потому, что доктор Лаура – тот, кто решает, нужна ли анестезия. Как только врач уходит, улыбка моей женщины исчезает, и она смотрит на меня с оскалом. – Ты сделал это со мной, – рычит она. – Ты! Я борюсь со смехом. – Для зачатия нужны двое, дорогая. По крайней мере, согласно науке. – Не смей приплетать сюда науку! Тебе вообще все равно, что сейчас происходит с моим телом? Я… – Стон вырывается из ее горла. – Не-е-ет! О, Так, новая схватка. Я тут же начинаю действовать, потирая поясницу, как показывала хиппи Стейси. Приказываю Сабрине дышать и считаю каждый вздох, при этом старательно слежу за подсоединенным к ней монитором, который замеряет время схваток. Схватка проходит быстро, но следующая не начинается, что обескураживает меня. Я читал о процессе родов, и похоже, что Сабрина все еще на начальной стадии. Активные схватки еще не начались, и я молю Бога, чтобы роды не заняли несколько дней. – Больно, – стонет она, когда все заканчивается. Ее лицо покрыто каплями пота, а губы настолько сухие, что побелели. Я протираю ее губы льдом, а потом склоняюсь поцеловать в лоб. – Знаю, дорогая. Но все скоро кончится. Это ложь. Проходит еще четыре часа, прежде чем она раскрывается на пять сантиметров, а потом еще через три – на шесть. Что в совокупности дает пятнадцать часов, и я вижу, что Сабрина слабеет. Боль становится сильнее. Последние схватки заставили ее стиснуть мою руку так сильно, что я, кажется, почувствовал, как смещаются кости. Когда они заканчиваются, она, мокрая от пота, падает на постель и заявляет: – Хочу анестезию. Твою мать, я согласна даже на щипцы. Только вытащите из меня ребенка!

– Он и правда отказывается делать селфи с девушками или просто придумал это, чтобы подразнить меня? – спрашивает Сабрина. – Нет, это правда. Он думает, что если на каком-то фото будет прижавшаяся к нему девушка, это отпугнет других телок, которых он может снять. Селфи – признак обязательств. Он рассказал мне об этом однажды, после того как велел не менять свой аккаунт на «Тиндере» и никому не рассказывать, что у меня будет ребенок. – Фу, он такой мерзкий. – Я сделал себе фейковый аккаунт в «Инстаграме», чтобы троллить его. Когда он постит что-нибудь, я жду денек, а потом пишу в комментах, как круто, что у них с моим дедушкой одинаковые рубашки. Я уже дважды делал это и каждый раз видел, как он вышвыривал рубашку в мусорку. Сабрина запрокидывает голову и смеется. – Не может быть. – Эй, мы все должны как-то развлекаться, нет? Для меня это – подкалывать Броуди в «Инстаграме» и душить мать своего ребенка на занятиях по дыханию. Она смеется еще сильнее, и от этого ее живот подпрыгивает вверх-вниз. Я протягиваю руку и глажу его. Так приятно снова видеть на ее лице улыбку. – Мама тебя полюбит, – заверяю я Сабрину. – Вот увидишь

– Отличная работа, Джон, – воркует Стейси. Она выпрямляется и обращается к классу. – Теперь я хочу, чтобы вы вспомнили что-то очень хорошее из вашей жизни. Закройте глаза и отбросьте все, кроме этого воспоминания. Прикрепите его на стену перед своим внутренним оком. – Полагаю, кто-то из нас – циклоп. – Дыхание Такера щекочет мое ухо, и я начинаю чувствовать что-то совершенно непристойное внизу. – Может быть, она говорит о твоем одноглазом члене, – парирую я. Пара рядом с нами громко шикает. На этот раз мы их игнорируем. – Все это шиканье напоминает мне библиотеку. – Его губы задевают край моего уха. – Или даже хуже, потому что тут нет столов, чтобы спрятать под ними руку, пробирающуюся тебе под юбку. Я ерзаю. – Заткнись. – Она велела мне выбрать лучшее воспоминание. В большинстве из них это либо моя голова, либо моя головка у тебя между ног. – Важно, – говорит Стейси громче и бросает осуждающий взгляд в нашу сторону, – обрести мир. Теперь закройте глаза и представьте то место, где вы испытываете счастье. Такер шумно выдыхает. Д

– Ты думала, где оставлять ребенка, когда будешь уходить на занятия? – спрашивает она, пока мы загружаем стиралку. – Еще не знаю. В Гарварде нет яслей. Скорее всего, найду няню на дому. Мысли обо всех этих проблемах нервируют меня, но я не хочу слишком много жаловаться. Карин и Хоуп и так уже чувствуют себя виноватыми из-за того, что не могут помочь больше, но, вашу мать, у них есть своя жизнь, о которой надо думать в первую очередь. – А что насчет твоей бабушки? – Боже, видела бы ты ее лицо, когда я спросила. Она сказала, что уже воспитала одного ребенка, – я указываю большим пальцем на грудь, – который ей не принадлежал, и не собирается воспитывать второго. – Жестоко. Мы перемещаемся на кухню и начинаем заниматься детскими бутылочками. – Жестко, но верно. Я не могу перекладывать эту ношу на нее. – Как насчет Такера? – Карин выливает воду из чистой бутылочки и ставит ее на полку с посудой. – Что насчет него? – Он отец и должен помогать. Можешь потащить его в суд и заставить выплачивать алименты. Мои глаза расширяются от удивления. – Я не стану этого делать. Он и так будет помогать. – Я делаю паузу. – Настолько, насколько я ему позволю. Карин раздраженно фыркает. – Ты такая упрямая. Ты не должна делать это все одна, Би. Звучит так, будто он просто случайный попутчик. Что между вами происходит?

– Это какой-то новый ритуал плодородия? – говорит он с порога, растягивая слова и опираясь плечом на дверь. – Потому что она уже, знаете ли, беременна. – Тащи сюда свою задницу, белый мальчик, и собери эту штуку, – огрызается Д’Андре. – Это нелепо. – Что нелепо? – Такер останавливается рядом со мной, и я пользуюсь возможностью прислониться к его ногам. Даже стоять на коленях тяжело, когда таскаешь повсюду дополнительные тридцать фунтов. – Мы разобрали ее на части. Разве можно не знать, как собрать ее обратно? Д’Андре повторяет предыдущую отговорку. – Я – главный бухгалтер. Такер закатывает глаза. – У тебя есть универсальный гаечный ключ? – Ты сейчас издеваешься? – рычу я. – У меня нет никаких ключей, не говоря уже о тех, у которых есть названия. Он улыбается. – Оставь это мне, дорогая. Я все сделаю. – Я хочу помочь, – вызывается Хоуп. – Это как хирургия, только на дереве, а не на людях. – Господи, помоги нам, – бормочет Д’Андре. – Идем, – Карин вцепляется в мою руку. – Давай начнем стирать хоть что-то из того, что мы купили.

вижу два стыкующихся куска, но остальные доски на полу – словно набор «Лего» без инструкции. Карин пожимает плечами. – Я ученый. Могу подсчитать объем и массу кусков, но не буду рисковать пораниться, пытаясь собрать это. В дверном проеме появляется Д’Андре, на его темной коже блестит пот. Мы все трое поворачиваемся к нему с умоляющим взглядом. – Что вы на меня так уставились? – спрашивает он с подозрением. – Ты можешь собрать эту кроватку? – спрашиваю я с надеждой. – И если можешь, пожалуйста, сними рубашку, – умоляет Карин. – Вы перестанете относиться ко мне как к куску мяса? – огрызается Д’Андре. – У меня есть чувства. Но он все равно скидывает рубашку, и какую-то минуту мы посвящаем тому, чтобы возблагодарить Бога за создание таких экземпляров, как Д’Андре, чья грудь выглядит словно вырезанная из мрамора. Он ухмыляется. – Достаточно? – Нет, не очень. – Карин кладет подбородок на руку. – Почему бы тебе не снять и эти шорты? Признаюсь, мне любопытно. Д’Андре – крупный мужчина. Я не против поглядеть на его причиндалы. Хоуп выбрасывает ладонь в воздух. – Нет, никакого стриптиза. Мы тут, чтобы помочь собрать колыбель. Малыш, что ты можешь сделать? – Я главный бухгалтер, – напоминает он ей. – Помнишь? Я хорошо справлюсь с подсчетами и переноской тяжестей. Ее соберет Такер. Он снаружи, уговаривает кого-то забрать письменный стол. – Он бросает прицельный взгляд на мой живот. – Так что мы подождем твоего мужчину. – Ей не нужен мужчина, – отвечает Хоуп. – У нее есть мы. – Тогда зачем я тут? – Потому что ты меня любишь и не хочешь спать на диване, – сладко говорит Хоуп. – Это не диван, Хоуп. Это кусок дерева и немного поролона

– А ты знала, что, когда ребенок начинает шевелиться, его называют оживающим? – спрашивает Хоуп. Я фыркаю. – Она что, выскочит из моего живота с мечом и объявит, что в живых должен остаться только один? – Очень может быть. Женщины ведь умирали, рожая, так? Ребенок, по сути, – это паразит. Он живет, питаясь твоей пищей, поглощая твою энергию. – Концом вешалки она постукивает себя по губам. – Так что да, думаю, девиз «Горца» тут был бы кстати. Мы с Карин смотрим на нее в ужасе. – Безнадежная, заткнись, – приказывает Карин. – Я просто рассуждала, что с медицинской точки зрения это вероятная теория. Не тут, но, может быть, у других, менее развитых, народов. – Она тянется похлопать меня по животу. – Не беспокойся. Ты в безопасности. И тебе нужно больше одежды для беременных, – говорит она, переключаясь на новую тему, пока я все еще перевариваю мысль о том, что мой ребенок – паразит. Я качаю головой. – Нет. Вся эта одежда выглядит отвратительно. Я и так похожа на лодку, не хочется быть еще и страшной лодкой. – Думаю, если бы я была беременной, я бы носила одежду свободного кроя или халаты, как Люсиль Болл, – задумчиво говорит Карин. – А они вообще есть в продаже? – спрашивает Хоуп.

– Как, по-твоему, я это сделаю? Начну прыгать? – А ребенок от этого не вывалится? Ну, если бы ты была на последнем месяце, могла бы ты его вытрусить наружу? – Карин размахивает руками, словно член танцевальной команды Тейлор Свифт. Я смотрю на нее в недоумении: – Прошу, скажи мне, что для той области, которую ты изучаешь в магистратуре, неважно, знаешь ли ты хоть что-то о родах

– Ты действительно любишь Така, да? – Люблю. Он тяжело вздыхает. – Ты должна сказать ему. – Нет, – я вздыхаю, – и ты ему ничего не скажешь. – Он должен знать… – Нет, – повторяю я, на этот раз тверже. – Я серьезно, Дин. Не говори ему ничего. Ты мне должен. Насмешка сверкает в его глазах. – С чего бы? Я выпячиваю подбородок. – Ты не заслужил ту отличную оценку по статистике на втором курсе. – Ага. И я должен держать рот на замке в наказание за мою незаслуженную оценку? – Так ты признаешь, что она незаслуженная? – Конечно, – отвечает он обиженным тоном. – Поверь мне, я сделал все, что мог, лишь бы преподаватель меня завалил. – Чушь собачья. – Это правда. После того как я сдал тот проект, над которым мы вместе работали, и ты получила всего лишь B, я понял, что ассистентка что-то нахимичила с моими оценками. Я попросил преподавателя просмотреть все мои тесты и все работы, и оказалось, что я не должен был сдать этот курс. – О боже. Я знала это. – Хотя я не чувствую от этого ожидаемого удовлетворения. Моя вражда с Дином кажется вдруг невероятно пустяковой. И, как он и сказал, такое чувство, будто все это было миллион лет назад. – Ну, а я не знал, – откровенно говорит он. – Ты наверняка думаешь, что я трахал ассистентку ради оценок, – он сверкает улыбкой, – но я трахал ее потому, что у нее отличные сиськи и милейшая задница. Я изображаю смех, а затем снова становлюсь серьезной. – Почему ты мне ничего не сказал? Он фыркает. – Потому что мы не друзья.

– будем складывать все аккуратно или просто побросаем в коробки, как придется? – Какие коробки? – Я подхватываю с пола упаковку с мешками для мусора. – Одежда пойдет сюда. – О боже. Ты такой парень. – Да. – Ухмыляясь, я провожу рукой вниз по прессу, а затем хватаюсь за свое хозяйство, спрятанное под джинсами. – Хочешь проинспектировать, чтобы убедиться? – Ты меня упаковываться звал или трахаться? – И то, и другое. Она обводит рукой комнату. – Тут нет кровати. – Кому нужна кровать? – Моему бедному, толстому, беременному телу, – отвечает Сабрина с жалкой улыбкой. – Как тебе такой вариант, – предлагаю я, – давай упакуемся как можно быстрее, а потом я поеду с тобой в Бостон, и мы устроим секс-шторм на твоей большой, удобной кровати? Она поднимается на цыпочки и целует меня в губы. – Договорились.