Цитаты из книг автора «Эль Кеннеди»

– Значит, вы с Грэхемом теперь закорешились? – Нет, это отношения «репетитор – ученик». – Ну-ну, – хмыкает Элли и поворачивается к Шону: – Они самые настоящие друзья. Они пишут друг другу эсэмэски и все такое. – Ладно. Мы друзья, – ворчливо говорю я. Когда Шон понимающе хмыкает, я сердито говорю ему: – Просто друзья. Так что выкинь все эти грязные мысли из головы. – Ой, да ладно тебе, не обижайся. Он капитан хоккейной команды и меняет девчонок чаще, чем рулон туалетной бумаги в сортире. Ты же знаешь: все обязательно подумают, что ты – его очередная победа. – Они могут думать что угодно. – Я пожимаю плечами. – Но у нас все по-другому. Шона мои слова, кажется, не убедили, и я объясняю это тем, что он парень. Вряд ли в колледже найдется какой-нибудь парень, который поверит, что между мужчиной и женщиной могут существовать исключительно платонические отношения

– Если все придут со своим, тогда здорово, – говорит Так. – Раз будет Денни, советую тебе запереть бар. – Можно переправить его содержимое в комнату Джи, – со смешком предлагает Логан. – Господь свидетель, он не выпьет ни капли. Такер смотрит на меня. – Бедняга. Когда ты научишься пить как настоящий мужчина? – Эй, у меня прекрасные отношения с выпивкой. По утрам, после того как она одолеет меня. – Я ухмыляюсь, глядя на своих товарищей. – Кроме того, я ваш капитан. Кто-то же должен оставаться трезвым, чтобы держать вас в узде. – Спасибо, мамочка. – Логан замолкает, потом качает головой. – Между прочим, мамочка – это ты, – говорит он Такеру, кивая на его фартук, а затем опять обращается ко мне: – А ты тогда будешь папочкой. Вы у нас такие домоседы. Мы оба показываем ему средний палец. – Ой, мамочка с папочкой сердятся на меня? – Он с наигранным ужасом охает. – Ребята, а вы не собираетесь разводиться? – Пошел ты, – рычит Так, но смеется. Микроволновка издает сигнал, и Такер достает размороженную курицу и принимается готовить ужин, а я делаю домашнее задание. И будь я проклят, если я не чувствую себя, как в аду.

– Черт, неужели так поздно? – вскрикивает Хана и зевает во весь рот. Я тру глаза, плохо представляя, как получилось, что мы засиделись допоздна и не заметили, как пролетело время. Мы в буквальном смысле просмотрели полтора сезона. – Проклятье, – бормочу я. – Просто не верится. – Она опять зевает и заражает зевотой меня. И вот мы оба сидим в темной комнате – я даже забыл включить свет – и зеваем так, будто не спали много месяцев. – Мне надо идти. – Ханна слезает с кровати и приглаживает волосы. – Где мой телефон? Я вызову такси. От следующего зевка я едва не вывихиваю челюсть. – Я могу тебя отвезти, – без особой убежденности говорю я, тоже вставая. – Нет. Ты сегодня выпил два пива. – Это было давно, – возражаю я. – Я в нормальном состоянии, чтобы вести машину. – Нет. Меня охватывает дикое раздражение. – Я не допущу, чтобы ты в три ночи ехала на такси, а потом шла через всю территорию. Либо я тебя отвожу, либо ты остаешься здесь. Ее лицо сразу же становится испуганным. – Я здесь не останусь. – Тогда я тебя отвезу. Возражения не принимаются. Ее взгляд перемещается на две бутылки «Бада», стоящие на тумбочке. Я чувствую ее сопротивление и вижу по ее лицу, как сильно она устала. С минуту подумав, она сокрушенно вздыхает: – Ладно, я лягу на диване. Я энергично мотаю головой. – Нет. Будет лучше, если ты ляжешь здесь. Вероятно, я сказал что-то не то, потому что она вдруг сильно напряглась. – Я не буду спать в твоей комнате. – Я живу с тремя хоккеистами, Уэллси. Которые, кстати, еще не вернулись с гулянки. Я не утверждаю, что такое может случиться, но велик шанс, что они, пьяные вдрызг, ввалятся в гостиную и начнут к тебе приставать, если увидят тебя на диване. У меня же нет никакого желания приставать к тебе. – Я указываю на просторную кровать. – Здесь места хватит на семерых. Ты даже не поймешь, что я здесь. – Между прочим, джентльмен решил бы лечь на пол. – Ты видишь во мне джентльмена? Она смеется. – Нет. – Повисает молчание. – Ладно, я лягу здесь. Но только потому, что у меня уже слипаются глаза и нет сил ждать такси. Я подхожу к шкафу. – Тебе дать что-нибудь, в чем спать? Майку? штаны? – Майка была бы очень кстати. – Даже в темноте я вижу, как она краснеет. – А у тебя есть лишняя зубная щетка? – Есть. В тумбе под раковиной. – Я даю ей свою старую майку, и она скрывается в ванной. Я снимаю рубашку и джинсы и, оставшись в боксерах, ложусь в кровать. Я слышу шум воды, спускаемой в туалете, и щелчок выключателя, затем Ханна выходит и шлепает босиком по полу. Она так долго стоит у кровати, что я не выдерживаю и издаю возмущенный стон. – Ты ляжешь или нет? – бурчу я. – Я не кусаюсь. А если бы и кусался, то все равно не сейчас, когда я уже сплю. Так что хватит маячить, как привидение, забирайся в кровать. Матрас слегка проминается, когда она ложится. Подтянув к себе одеяло, Ханна вздыхает и в конечном итоге устраивается рядом со мной. Ну, не совсем рядом. Она примостилась на другом краю кровати и наверняка цепляется за матрас, чтобы не свалиться на пол. Я слишком утомлен, чтобы ехидничать по этому поводу. – Спокойной ночи, – говорю я и закрываю глаза. – Спокойной ночи, – говорит

Начинается следующая серия, и мы затыкаемся, потому что этот фильм требует от нас внимания. Тут выясняется, что мы досмотрели до конца сезона, и фильм заканчивается сценой, которая оставляет нас в полном изумлении. – Черт побери! – восклицаю я. – Мы просмотрели первый сезон. Ханна закусывает губу и украдкой смотрит на часы. Почти десять. Мы просмотрели семь серий на одном дыхании, даже в туалет не ходили. Я ожидаю, что она сейчас объявит о своем уходе, но вместо этого она со вздохом спрашивает: – А у тебя есть второй сезон? Я не могу сдержать смех. – Хочешь смотреть дальше? – После такого финала? Как же иначе! Она права. – Хотя бы начало, – добавляет она. – А тебе не хочется посмотреть, что там дальше? Мне хочется, поэтому я не возражаю, когда она встает с кровати, чтобы поставить следующий диск. – Хочешь перекусить? – спрашиваю я. – Конечно. – Пойду посмотрю, что у нас есть. В шкафу я нахожу две порции для приготовления попкорна, засовываю в микроволновку обе и возвращаюсь наверх.

– Я не гонюсь за отношениями. Мои слова озадачивают ее. – Почему? Отношения могут сделать жизнь более наполненной. – Кто бы говорил – женщина, которая ни с кем не встречается. – Я одна, потому что не встретила того, с кем мне хотелось бы связать себя, а не потому, что я вообще против отношений. Ведь это приятно, когда тебе есть с кем поговорить, к кому прижаться и все такое. Разве тебе этого не хочется? – Может, когда-нибудь и захочется. Но не сейчас. – Я дерзко ухмыляюсь. – Если у меня возникнет потребность с кем-нибудь поговорить, у меня есть ты. – Значит, твои пустышки получат секс, а мне придется выслушивать твой треп? – Она качает головой. – Кажется, я прогадала, заключив с тобой сделку. Я изображаю изумление. – Ой, Уэллси, так ты еще хотела и секса? Так я с радостью дам его тебе. Я впервые вижу, чтобы человек так сильно краснел, и от души хохочу. – Успокойся. Я просто пошутил. Я не настолько туп, чтобы трахать своего репетитора. А то я разобью тебе сердце, и ты в отместку скормишь мне ложную теорию, и я завалю пересдачу. – Опять, – милейшим голосом говорит она. – Ты опять завалишь экзамен. Я показываю ей средний палец и с улыбкой спрашиваю: – Ты сваливаешь, или я ставлю третью серию? – Ставишь третью. Однозначно.

В моей спальне находится женщина, но мы оба одеты. Это странно. И в то же время здорово. Пока идет фильм, мы не разговариваем – мы слишком увлечены тем, что происходит на экране, – но как только серия заканчивается, Ханна поворачивается ко мне и изумленно говорит: – Надо же, она не знает, что ее муж готовит метамфетамин! Бедняжка Скайлер. – Она обязательно узнает. – Эй, никаких спойлеров! – возмущается Ханна. – Это не спойлер, – возражаю я. – Это предсказание. – Ладно. Она улыбается, берет банку с «Кокой» и пьет. Я уже расправился со своей пиццей, а Ханна съела только половину, так что я краду у нее кусок. – Ой-ой-ой, а кто тут ест мою скучнейшую пиццу? Уж не лицемер ли? – Я не виноват, Уэллси, что ты клюешь, как птичка. Я не могу видеть, как пропадает еда. – Я съела четыре куска! Я вынужден уступить. – Да, что превращает тебя в самого настоящего поросенка по сравнению со знакомыми мне девчонками. Они обычно ограничиваются полпорцией салата. – Это потому, что им надо оставаться тощими, как жердь, чтобы парни вроде тебя считали их привлекательными. – В тощей женщине ничего привлекательного нет. – Как же, да ты повернут на тощих. Я закатываю глаза. – Нет. Я просто говорю, что предпочитаю фигуристых. – Я тянусь за следующим куском. – Мужчине нравится, когда есть за что подержаться… ну, ты понимаешь. – Я многозначительно изгибаю бровь. – Да и про вас можно сказать то же самое. В смысле, с кем бы ты предпочла переспать: с накаченным парнем или с тощим, как палка? Она хмыкает. – Нарываешься на комплимент? Хочешь, чтобы я сказала, какой ты сексапильный? – Ты считаешь меня сексапильным? Спасибо, детка. – Нет, это ты считаешь себя сексапильным. – Она замолкает. – Но в твоих словах есть резон. Тощие парни меня не привлекают. – Тогда, думаю, это хорошо, что Лапочка хилый, как листик салата? Она вздыхает. – Может, перестанешь обзывать его? – Нет. – Я задумчиво жую. – Будут честен. Я не понимаю, что ты в нем нашла. – Не понимаешь потому, что он не первый соблазнитель кампуса? Что он серьезный, умный и не бешеный бабник? Черт, а она, похоже, купилась на спектакль Кола. Будь у меня шляпа, я бы снял ее перед этим типом: уж больно мастерски он изображает из себя этакого ботаника-спортсмена – сочетание, сводящее женщин с ума. – Кол не такой, каким кажется, – говорю я напрямик. – Я знаю, он строит из себя умного, такого загадочного, но есть в нем нечто… скользкое. – Ничего скользкого в нем нет, – возражает Ханна. – Ну конечно, ты с ним так много общалась, вы вели глубокие и содержательные беседы, – с сарказмом выдаю я. – Поверь мне, все это спектакль. – Останемся каждый при своем мнении. – Она хмыкает. – Кстати, не тебе судить о том, кто мне интересен. Насколько я знаю, ты встречаешься только с безмозглыми пустышками. Я тоже хмыкаю. – Ошибаешься. – Разве? – Ага. Я только сплю с ними. Но не встречаюсь.

– Ты всегда хотел играть? – с любопытством спрашивает она. – Или это отец пихнул тебя в хоккей? Я застываю. – Почему ты так решила? Ханна пожимает плечами. – Кто-то говорил мне, что твой отец – звезда хоккея. Я знаю, что очень многие родители хотят, чтобы дети шли по их стопам. Я напрягаюсь настолько сильно, что у меня деревенеют плечи. Удивительно, что она заговорила о моем отце только сейчас – сомневаюсь, что в Брайаре есть хоть один человек, который не знает, что я сын Фила Грэхема, – но еще более удивительна ее проницательность. Никто никогда не спрашивал у меня, нравится ли мне играть в хоккей. Все считают, что я должен по определению любить хоккей только потому, что в него играл мой отец. – Отец пихнул, – признаюсь я. Мой голос звучит сердито. – Кататься я научился еще до того, как пошел в первый класс. Но продолжаю играть потому, что люблю этот вид спорта. – Это хорошо, – тихо говорит Ханна. – Думаю, это важно, заниматься тем, что тебе нравится. Я опасаюсь, что она начнет задавать вопросы об отце, поэтому откашливаюсь и заговариваю на другую тему: – Итак, с какого философа начнем, с Гоббса или с Локка? – Выбирай сам. Оба чудовищно скучные. Я хмыкаю. – Уэллси, ты просто вдохновляешь меня.

– Ого, – говорит она, когда слышит мой тон. – Что это с тобой? – Кэссиди Донован, – сердито отвечаю я. – Репетиция была кошмарной. – Он опять пытается украсть у тебя все хорошие ноты? – Хуже. – Я слишком взбешена, чтобы пересказывать случившееся, я и не пересказываю. – Эл, мне дико хочется подкрасться к нему, когда он будет спать, и придушить подушкой. Нет, мне хочется прикончить его, когда он будет бодрствовать, чтобы он успел увидеть радость на моем лице.

– Джи, это тот самый репетитор? – слышу я мужской голос, когда мы проходим мимо комнаты, которая, как я предполагаю, является гостиной. – Эй, репетитор, давай сюда! Есть разговор! Я испуганно смотрю на Гаррета, но он лишь усмехается и ведет меня к двери. Гостиная представляет собой самую настоящую холостяцкую берлогу. Обстановка включает два кожаных дивана, поставленных под углом друг к другу, сложную на вид мультимедийную систему и журнальный столик, заставленный пивными бутылками. С дивана поднимается темноволосый парень с живым взглядом голубых глаз, такой же красивый, как Гаррет и GQ, и по его манере двигаться я понимаю, что он отлично осознает свою привлекательность. – В общем, так, – строгим голосом заявляет Голубоглазый. – Мой мальчик должен получить «отлично» на экзамене. Советую тебе не забывать об этом. Я презрительно ухмыляюсь. – А иначе что? – А иначе я очень-очень расстроюсь. – Голубоглазый нарочито медленно оглядывает меня сверху вниз, потом снизу вверх, задерживаясь на моей груди. – Ты же не хочешь расстраивать меня, правда, красавица? Гаррет издает смешок. – Не трать зря время, старик. У нее иммунитет к флирту. Поверь мне, я уже пробовал. – Он поворачивается ко мне. – Это Логан. Логан, это Уэллси. – Ханна, – поправляю я его. Логан на мгновение задумывается, потом качает головой. – Не-а, мне больше нравится Уэллси. – С Дином ты виделась в прихожей, а это Такер, – добавляет Гаррет, указывая на рыжего парня на диване. Сюрприз! Этот парень такой же привлекательный, как остальные. Наверное, думаю я, жильцы этого дома подбирались по признаку «чертовски сексуален». Только Гаррета я об этом спрашивать не буду. Его эго и так распухло до небывалых размеров. – Привет, Уэллси, – машет мне Такер

– О, привет, – говорит он, оглядывая меня с ног до головы. – А мой день рождения только на следующей неделе, но если ты мой подарок, то я не возражаю. Черт, как же я не сообразила, что Гаррет наверняка соседствует с таким же несносным типом, как он сам. Я крепко сжимаю лямку своей огромной сумки и подумываю о том, чтобы вернуться в машину, пока Гаррет не узнал о моем приходе. Однако мой план рушится, потому что в дверях появляется Гаррет. Он босиком, одет в потертые джинсы и поношенную серую футболку. Волосы у него влажные, как будто он только что из душа. – Привет, Уэллси, – весело говорит парень. – Опаздываешь. – Я сказала в восемь пятнадцать. Сейчас восемь пятнадцать. – Я перевожу ледяной взгляд на мистера GQ. – Если ты намекал на то, что я шлюха, то ты очень сильно меня оскорбил. – Ты принял ее за шлюху? – Гаррет сердито смотрит на приятеля. – Это мой репетитор, брат. Прояви хоть каплю уважения. – Я не принимал ее за шлюху, я подумал, она стриптизерша, – отвечает блондин. Как будто это меняет дело! – Она же в костюме, черт побери. В его словах есть резон. Под верхней одеждой можно разглядеть мою униформу официантки. – ЗЫ: хочу стриптизершу на день рож, – заявляет GQ. – Только что решил. Запал на такой подарок. – Я сделаю пару звонков, – обещает Гаррет, но как только его приятель уходит прочь, он понижает голос: – Не будет ему никакой стриптизерши. Мы все скинулись, чтобы купить ему новый айпод. Свой он утопил в пруду с карпами позади Хартфорд-Хауса. Я смеюсь, а Гаррет вдруг набрасывается на меня, как горный лев. – Боже ты мой! Это был смех? Я не знал, что ты умеешь смеяться. Ну, еще раз, чтобы я успел заснять. – Да я смеюсь постоянно. – Я делаю многозначительную паузу. – Правда, в основном над тобой. Он прижимает руку к груди, делая вид, будто я сразила его наповал. – А ты знаешь, что ты – это смерть для мужского эго? Я закатываю глаза и закрываю входную дверь.