Планшет на столике издал звук – короткий, резкий. Не обычное уведомление. Что-то другое.

Линь нахмурилась. Вэй настроил планшет так, чтобы большинство уведомлений фильтровались, – она терпеть не могла постоянное пиканье. Только важное. Семья, близкие друзья, издательство.

И ещё – экстренные сообщения. Те, которые приходят всем. Раньше они объявляли о землетрясениях, тайфунах, прочих катастрофах. За последний год Линь получила, может быть, два или три.

Она взяла планшет. Экран светился красным по краям – цвет максимальной срочности.

СРОЧНО. ВСЕ КАНАЛЫ. НЕ ОТКЛЮЧАЙТЕ.

Ниже – ничего. Ни текста, ни изображения. Только эта строка и красная рамка.

– Мам? – голос Мэйлинь. – У меня тоже. Что это?

Линь встала. Подошла к окну вплотную, почти прижавшись лбом к стеклу.

Туман рассеялся. Озеро лежало перед ней – знакомое, привычное, то самое озеро, которое она видела каждое утро последние восемнадцать лет.

Но небо было неправильным.

Не облака – их почти не осталось. Не солнце – оно стояло на положенном месте, яркое, жёлтое, майское.

Свет.

Откуда-то с юго-востока шёл свет. Не солнечный. Другой. Холодный. Голубовато-белый. Едва заметный ещё, легко принять за блик, за отражение, за игру атмосферы.

Но Линь знала, что это не блик.

Её подсознание – или интуиция, или как-это-ещё-называть – знало с абсолютной, ледяной ясностью: этого света здесь быть не должно. Ничто на Земле не может быть источником такого света. Он не принадлежит этому миру.

Планшет зазвенел снова. На экране – новое сообщение, но Линь не смотрела. Она смотрела на свет, который становился ярче с каждой секундой, хотя ещё был похож на далёкую молнию, застывшую на горизонте.

– Мам? – голос Мэйлинь за спиной, тревожный, взрослый. – Мама, что происходит?

Линь не ответила.

Она смотрела, как мир – её мир, привычный, понятный, тот самый мир, где озеро называлось Сиху, а туман хранил секреты – начинал становиться чем-то другим.

Последнее нормальное утро заканчивалось.

Она просто ещё не знала этого.

Через сорок минут небо над Ханчжоу было светлым, как в полдень, хотя часы показывали начало десятого. Свет – тот холодный, чужой свет – стал отчётливым, и теперь его видели все. По улицам ходили люди, задрав головы. Машины останавливались. Где-то выли сирены – не тревога, просто городские звуки, которые вдруг показались неуместными, как смех на похоронах.

Линь сидела перед планшетом, и рядом сидела Мэйлинь, и они смотрели на экран, который показывал то, что транслировали все каналы.

Пятно. Яркое пятно на фоне звёзд – снимок с орбитального телескопа, пояснял диктор срывающимся голосом. Пятно в районе орбиты Юпитера. Пятно, которого не было вчера.

– Объект неизвестного происхождения, – говорил диктор. – Размеры… данные уточняются… скорость… данные уточняются… природа…

Он замолчал. Картинка дрогнула, сменилась. Теперь на экране было другое – увеличенный снимок, и даже Линь, которая ничего не понимала в астрономии, видела: это не пятно. Это форма. Неправильный эллипс, угольно-чёрный, окружённый сиянием.

Сиянием, которое пульсировало.

– Господи, – прошептала Мэйлинь.

Линь хотела сказать что-то – утешить, успокоить, объяснить, – но слова не приходили. Она смотрела на экран, на эту форму, на это сияние, и в голове была единственная мысль, тупая и глупая: туман хранит секреты озера.

Вот только это был не туман.

Планшет зазвонил – обычный звонок, не экстренный. Вэй.

Линь ответила, не отрывая глаз от экрана.

– Линь, – голос мужа, странно ровный. – Ты видишь?

– Вижу.

– Я остаюсь в лаборатории. Не знаю, на сколько. Не знаю ничего. Пожалуйста… – пауза. Она услышала, как он дышит, тяжело, прерывисто. – Пожалуйста, не выходите из дома.

– Вэй, что это?

Молчание. Потом – два слова, которые она будет помнить всю оставшуюся жизнь:

– Не знаю.

Он не знал. Вэй, который верил, что всё можно понять, что всё можно изменить, – он не знал.

Связь оборвалась.

Линь положила планшет. Встала. Подошла к окну.

Свет на горизонте был теперь похож на второе солнце – далёкое, невозможное, безразличное.

Она повернулась к дочери.

– Мэйлинь.

– Да?

– Иди ко мне.

Мэйлинь подошла, и Линь обняла её – крепко, так крепко, как не обнимала, кажется, с тех пор, когда та была маленькой. Дочь не сопротивлялась. Просто стояла, прижавшись, и Линь чувствовала, как колотится её сердце – быстро, испуганно, по-человечески.

– Мам, – прошептала Мэйлинь. – Мне страшно.

– Мне тоже.

Это была правда. Первая полная правда за это утро.

– Что это, мам?

– Не знаю. Никто не знает.

Она посмотрела на стол. На блокнот. На недописанное стихотворение.

Туман хранит секреты озера — те, что вода забыла рассказать. Я слышу, как молчание становится…

Она так и не узнала, чем должно было стать молчание.

Теперь, наверное, уже и не узнает.

Свет на горизонте становился ярче.

Мир менялся.

Линь стояла у окна, обнимая дочь, и смотрела, как последнее нормальное утро уходит – необратимо, безвозвратно, навсегда.

К полудню они знали немного больше.

Объект – его ещё не называли «Посланником», это имя придёт позже – двигался к Солнечной системе со скоростью, которую диктор назвал, но Линь не запомнила. Цифры были слишком большими, слишком абстрактными. Процент от скорости света. Что это вообще значит?

Объект был огромным. Размером с остров. Размером с маленькую страну. Диктор сравнивал его с Мадагаскаром, и Линь пыталась представить – Мадагаскар в небе, летящий сквозь космос, – и не могла.

Объект светился, потому что тормозил. Это Линь поняла – физика школьного уровня, больше ничего и не требовалось. Что-то такое огромное, движущееся так быстро, должно затратить чудовищную энергию, чтобы остановиться. И эта энергия – её видели все.

– Они сжигают себя, – сказал эксперт в студии, седой мужчина с усталым лицом. – Мы не понимаем механизма, но данные говорят… – он замолчал, потёр переносицу. – Объект теряет массу. Значительную массу. Как если бы часть корабля превращалась в топливо.

– Вы хотите сказать, – перебил ведущий, – что они… уничтожают часть себя?

– Я хочу сказать, что мы не понимаем. Но да. Похоже на то.

Линь выключила звук. Картинка осталась – объект, сияние, цифры в углу экрана, которые менялись слишком быстро, чтобы уследить.

Мэйлинь сидела на полу, обхватив колени руками. Её планшет лежал рядом, тёмный – она отключила его полчаса назад.

– Мам, – голос хриплый, будто после плача. – Это инопланетяне?

– Не знаю.

– Но ты думаешь – да?

Линь села рядом с дочерью. Пол был холодным – они забыли включить подогрев.

– Я думаю, – сказала она медленно, – что это что-то, чего мы не понимаем. Инопланетяне – одно из объяснений. Может, есть другие.

– Какие?

– Не знаю.

Она не знала. Но где-то внутри – там, где жила интуиция, или подсознание, или то, что она называла душой-как-река, – где-то там уже формировалось понимание. Не знание – предчувствие. Ощущение, что мир, каким она его знала, закончился сегодня утром, когда она смотрела на туман над озером Сиху.

– Мам?

– Да?

– Ты напишешь об этом стихотворение?

Вопрос был таким неожиданным, таким детским – и одновременно таким взрослым, – что Линь не сразу нашла слова.

– Может быть, – сказала она наконец. – Когда-нибудь.

– Когда поймёшь?

– Когда найду слова. Это не одно и то же.

Мэйлинь кивнула, словно это имело смысл. Может, и имело. В четырнадцать лет понимание и слова ещё не разделились окончательно, ещё могут быть одним целым.

Линь встала. Прошла к столу. Взяла блокнот.

Туман хранит секреты озера — те, что вода забыла рассказать. Я слышу, как молчание становится…

Она смотрела на эти строки, и они казались ей теперь чем-то другим. Не стихотворением о потере. Не стихотворением о вине.

Пророчеством?

Нет. Глупость. Стихи не предсказывают будущего. Стихи – это зеркала, не окна.

Но всё равно.

Я слышу, как молчание становится…

Она взяла ручку. Поднесла к бумаге.

Ничего. Слова не приходили. Только свет за окном – холодный, чужой – и страх, и неопределённость, и где-то далеко Вэй, который не знает, и где-то ещё дальше – что-то размером с остров, которое сжигает себя, чтобы остановиться.

Чтобы остановиться здесь.

Почему здесь?

Она отложила ручку. Стихотворение осталось незаконченным.

Она так и не допишет его. Не как человек.

Но этого она ещё не знала.

К вечеру они позвонили.

Не Вэй – он выходил на связь каждые два часа, короткими сообщениями: «Жив, работаю, не знаю ничего нового». Позвонили другие люди. Люди в строгих костюмах, с гербами на лацканах, с вопросами, которые казались странными.

«Линь Чжаоцин? Поэтесса?»

«Да».

«Ваш сборник "Шёлковые нити дождя". Стихотворение о бабочке, которая видит цветок как карту нектара. Вы помните его?»

«Конечно».

«Откуда образ?»

Она не поняла вопроса. Пришлось переспросить. Они объяснили – терпеливо, вежливо, с пугающей настойчивостью.

Они искали людей. Людей, способных видеть мир иначе. Переводить одно в другое. Образы в концепции. Концепции в образы. Они читали её стихи и нашли в них что-то, что их заинтересовало.

«Мы свяжемся с вами позже», – сказали они. И отключились.

Линь сидела с планшетом в руках и не понимала, что только что произошло.

Мэйлинь спала – наконец уснула, измученная страхом и информационным потоком. Линь накрыла её одеялом и вернулась к окну.

Свет за горизонтом пульсировал – медленно, ритмично. Как сердцебиение. Или как дыхание. Она смотрела на него и думала: что ты такое? Зачем ты здесь? Что ты хочешь нам сказать?

Молчание.

Конечно, молчание. Космос не отвечает на вопросы. Космос просто есть – огромный, равнодушный, древний. И что-то в этом космосе – что-то размером с Мадагаскар – сжигало себя, чтобы добраться сюда.

Жертва.

Слово пришло неожиданно, ниоткуда. Линь повторила его вслух, пробуя на вкус: жертва. Жертвоприношение. То, что сгорает, чтобы что-то другое могло существовать.

Она думала о Чжаомине. О тех, кто сгорал изнутри, когда никто не видел. О молчании, которое становится… чем?

Она не знала.

Но впервые за двенадцать лет ей показалось, что она близка к ответу.