Глава 5: Прикосновение

Сентябрь 2089 года Ханчжоу

Улица была той же.

Линь шла по знакомой дороге от станции метро к дому – тем же путём, которым ходила тысячи раз. Старые платаны вдоль тротуара, их тени на асфальте. Магазин госпожи Чэнь на углу, с выцветшей вывеской и запахом жареного теста. Детская площадка, где Мэйлинь когда-то качалась на качелях, а Линь сидела на скамейке и писала в блокноте.

Всё было тем же.

И всё было другим.

Она видела теперь больше. Не просто деревья – тепловое излучение их стволов, нагретых солнцем. Не просто стены домов – спектр отражённого света, микротрещины в штукатурке, невидимые глазу обычного человека. Радиоволны – сотни, тысячи сигналов – пронизывали пространство вокруг неё, и она воспринимала их, хотя не могла расшифровать.

Мир стал прозрачнее. Детальнее. Точнее.

И – холоднее.

Солнце светило. Линь знала это – видела его, видела его спектр, видела, как лучи падают на её кожу. Но не чувствовала тепла. Её новый субстрат поддерживал температуру тела самостоятельно, не нуждаясь во внешних источниках. Солнечный свет был информацией, не ощущением.

Она остановилась у скамейки на детской площадке. Той самой.

Здесь, подумала она. Здесь я сидела, когда Мэйлинь было пять. Она упала с качелей и поранила коленку. Я бежала к ней, подхватила на руки, целовала её слёзы. Моё сердце колотилось от страха. Её тело было таким маленьким, таким хрупким в моих руках.

Она помнила это. Каждую деталь: запах пыли и травы, вкус соли от Мэйлиньских слёз, острую, пронзительную тревогу матери.

Сейчас – она стояла у этой скамейки и не чувствовала ничего.

Не ностальгии. Не нежности. Не той щемящей боли, которая приходит, когда думаешь о том, как быстро растут дети.

Ничего.

Линь села на скамейку. Положила руки на колени. Посмотрела на свои ладони – те же, что были раньше. Те же линии (воспроизведённые с точностью до микрометра), та же форма пальцев, то же родимое пятнышко у основания большого пальца.

Корабль Тесея, вспомнила она. Если заменить все доски – тот же ли это корабль?

У неё заменили всё. Каждую клетку, каждый атом.

Была ли она – той же?

Она не знала.

Встала. Пошла дальше.

Дом ждал.

Дверь была знакомой.

Резьба на косяке – та, которую они с Вэем вырезали в первый год брака. Смеялись, ругались, порезались, целовались, вымазанные опилками. Это было… это было хорошо. Она помнила, что это было хорошо.

Линь подняла руку, чтобы постучать – и остановилась.

Это был её дом. Ей не нужно было стучать.

Но что-то удерживало её. Не страх – страх это эмоция. Что-то другое. Осознание, что за этой дверью – люди, которые любили её. Ту, которой она была. И они не знали, кто войдёт сейчас.

Я не знаю, подумала она. Я сама не знаю, кто я.

Дверь открылась.

Мэйлинь стояла на пороге.

Она выросла. За эти шестьдесят семь дней – выросла. Или Линь просто видела теперь точнее, замечала то, что раньше ускользало? Дочь была выше, тоньше. Лицо – взрослее. Глаза – те же, тёмные, живые, полные чего-то, что Линь помнила, но не могла назвать.

– Мама?

Одно слово. Вопрос. Не приветствие – вопрос.

– Да, – сказала Линь. – Это я.

Мэйлинь стояла неподвижно. Смотрела.

Линь видела, что происходило с ней – видела так, как не могла видеть раньше. Расширенные зрачки. Учащённое дыхание – 22 вдоха в минуту вместо нормальных 14-16. Микродвижения мышц лица, слишком быстрые для обычного человеческого восприятия.

Она боится, поняла Линь. Моя дочь боится меня.

Это должно было причинить боль. Раньше – причинило бы.

– Мэйлинь, – сказала она. – Можно я войду?

– Да. Да, конечно. Это… это твой дом. – Мэйлинь отступила, пропуская её. Её голос был выше, чем обычно. – Папа на работе. Он… он скоро будет.

Линь вошла.

Дом пах так же. Или – она помнила, что он пах так же? Жасминовый чай, старое дерево, что-то неуловимое, что было просто домом. Но сейчас её обонятельные рецепторы были другими. Они воспринимали молекулы, анализировали их состав, но не переводили в ощущение.

– Ты изменилась, – сказала Мэйлинь. Она стояла у стены, держась за неё, как будто нуждалась в опоре.

– Да.

– Не внешне. То есть – почти не внешне. Но что-то… – она не закончила.

– Я знаю.

– Можно я… – Мэйлинь сделала шаг к ней. – Можно я посмотрю?

Линь кивнула.

Дочь подошла. Медленно, осторожно – как подходят к незнакомому животному. Или к чему-то, что может оказаться опасным.

Она остановилась в метре. Смотрела – долго, пристально, так, как художники смотрят на натуру.

– Глаза, – сказала она наконец. – Глаза другие.

– Да.

– Они… – Мэйлинь поискала слово. – Они не двигаются так, как раньше. Слишком плавно. Или слишком точно. Не знаю.

– Мои глаза теперь работают иначе. Без мышц, которые могут дрожать.

– И кожа. – Мэйлинь протянула руку. Остановилась в сантиметре от щеки Линь. – Можно?

– Да.

Пальцы дочери коснулись её лица.

Линь видела прикосновение. Видела, как кожа Мэйлинь контактирует с её поверхностью. Видела давление, температуру, текстуру.

Но не чувствовала. Не так, как раньше.

– Ты… гладкая, – сказала Мэйлинь. Её голос дрогнул. – Как… не знаю. Как статуя из очень хорошего материала.

Линь не ответила. Что она могла сказать?

– И тёплая, – продолжала Мэйлинь. – Это хорошо. Я боялась, что ты будешь холодной.

– Система терморегуляции поддерживает человеческую температуру.

– Система терморегуляции. – Мэйлинь отдёрнула руку. Её лицо – Линь видела это – исказилось. Боль? Отвращение? Что-то среднее? – Ты так говоришь. Как будто ты… как будто ты инструкцию читаешь.

– Прости. Я… – Линь остановилась. Что она могла сказать? Что её речь стала такой, потому что эмоции больше не окрашивают слова? Что она пытается говорить по-человечески, но это требует усилия?

– Нет, – сказала Мэйлинь. – Не извиняйся. Я просто… – она закрыла лицо руками. – Я думала, что готова. Рисовала тебя каждую неделю. Представляла. Но теперь, когда ты здесь…

Линь стояла неподвижно. Она знала, что должна сделать. Подойти. Обнять. Утешить. Это было правильно, это было нужно, это было то, что сделала бы мать.

Но она не двигалась.

Потому что знала: её объятие не будет настоящим. Руки сделают правильные движения, но внутри не будет ничего. И Мэйлинь почувствует это. Почувствует пустоту там, где должно быть тепло.

Может быть, лучше не обнимать совсем, подумала она. Чем обнимать – и предать.

Но Мэйлинь решила за неё.

Дочь опустила руки. Посмотрела на Линь – с чем-то, что Линь помнила, но не могла назвать. И шагнула вперёд.

Обняла её.

Крепко, отчаянно, так, как обнимают тех, кого боятся потерять.

Линь почувствовала давление – физическое, измеримое. Руки Мэйлинь вокруг её тела, голова на её плече. Горячие слёзы, стекающие по шее – 36.8 градуса, повышенная температура слёзной жидкости из-за эмоционального состояния.