Ито стоял у своего поста и смотрел на чёрный экран. Он не кричал и не паниковал — он стоял с видом человека, которому только что выбили из рук инструмент, и он пытается понять, чем его заменить. На правой щеке у него была кровь — небольшая полоска, от виска к подбородку. Осколок от консоли при взрыве, наверное, или от какого-то внутреннего выброса при декомпрессии соседней секции.

— Ито, — повторил Уэбб. — Что у тебя?

— Консоль мертва. — Голос ровный. — Резервная навигация — планшет, переключусь. Займёт две-три минуты.

— Две. Как ты?

— Нормально.

— Кровь на щеке.

— Осколок. Ничего серьёзного.

Уэбб посмотрел на него. Ито смотрел обратно. Секунда.

— Два самых коротких минуты в твоей жизни, — сказал Уэбб.

— Принято.

Нкоси молчал с момента взрыва. Уэбб посмотрел на него: пилот сидел в кресле, руки медленно разжались со штурвала и лежали теперь на подлокотниках. Он смотрел на экран перед собой — пустой, тёмный, потому что часть приборного щитка тоже потеряла питание.

— Нкоси.

— Живой. — Пауза. — Три километра семьсот.

— Знаю.

— Я старался.

— Я знаю, — сказал Уэбб. — Ты сделал всё правильно.

Нкоси кивнул — не облегчённо, просто принял информацию.

Следующие двадцать минут Уэбб помнил потом как серию отдельных моментов, склеенных вместе: не непрерывный опыт, а стробоскоп. Чен, перебирающая системы корабля с методичностью хирурга, который делает инвентаризацию после операции: это цело, это нет, это можно починить, это нет. Амин, восстанавливающая сенсоры на резервных каналах и получающая первые данные о состоянии орбиты — и останавливающаяся на чём-то в этих данных, хмурящаяся, нажимающая ещё раз. Нкоси, переходящий на резервный пилотный режим и в ручном управлении удерживающий корабль в стабильной орбите, пока основная система перезагружается.

И посередине всего этого — сигнал тревоги из медотсека.

Не громкий. Медицинская тревога была тихой — два коротких тона, потом пауза, потом снова — чтобы не перекрывать боевую тревогу, потому что конструкторы «Маргелова» рассуждали правильно: иногда корабль в бою и кто-то в медотсеке, и надо слышать оба сигнала одновременно.

Уэбб повернулся к интеркому.

— Медотсек, говорит капитан. Доложите.

— Капитан, — ответил голос медика — молодой, Сато, тридцать один год, единственный медик на борту, — у меня Ито. Он потерял сознание у своего поста. Мы его принесли. Там... — Пауза. — Там не только щека. У него аберрация радужки, это может быть начало лучевой болезни. Источник — ЭМИ. Он получил дозу.

Уэбб стоял у интеркома и молчал.

— Сколько?

— Сейчас замеряем. Но визуально — острая лучевая болезнь, первая или вторая степень. Плюс осколок — он прошёл глубже, чем казалось, там внутреннее кровотечение в брюшной полости.

— Ваш прогноз.

Долгое молчание.

— Капитан, у меня нет хирургического оборудования для такой операции. Медотсек рассчитан на первую помощь и стабилизацию. Я могу замедлить. Я не могу остановить.

Уэбб убрал руку с интеркома.

— Я иду.

Медотсек находился в центральной части корабля — правильное место, защищённое от внешних воздействий несколькими слоями обшивки со всех сторон. Уэбб прошёл туда по коридору, который сейчас освещался только аварийными красными полосами: часть основного освещения не восстановилась после ЭМИ, и корабль снаружи выглядел бы сейчас как нечто полумёртвое.

Ито лежал на единственной операционной кушетке. Сато работал над ним быстро и тихо — ставил катетер, вводил что-то из шприца, говорил по-японски себе под нос. Ито был без сознания. Грудь поднималась и опускалась — неглубоко, неровно.

Уэбб встал у стены. Смотрел.

Юки Ито, тридцать четыре года, навигатор «Маргелова». Лучший навигатор, которого Уэбб видел за двадцать лет службы — из тех, кто считает орбитальную механику языком, а не математикой. Который за час до взрыва бормотал себе под нос координаты точки выхода из варпа и не поднимал взгляда от экрана.

— Он слышит? — спросил Уэбб.

— Иногда, — сказал Сато, не отрываясь от работы. — Сознание нестабильное. Реагирует на голос.

Уэбб подошёл ближе. Наклонился.

— Ито.

Ничего. Грудь поднялась и опустилась.

— Ито, — повторил Уэбб.

Веки дрогнули. Не открылись — именно дрогнули, как будто там за ними кто-то услышал и пытается ответить, но сигнал не проходит.

— Слышу, — произнёс Ито. Тихо. Слова были чёткими, но тихими, как будто говорить стоило усилий, которых не хватало на громкость. — Капитан.

— Да.

— Резервная навигация... я не успел переключить.

— Нкоси справится.

— Погрешность точки выхода... нужно пересчитать. Я запомнил параметры. Можно продиктовать.

— Потом.

— Нет. — Ито слегка покачал головой — медленно, с усилием. — Не потом. Сейчас, пока помню точно. Дайте кого-нибудь с планшетом.

Уэбб посмотрел на Сато.

Сато на секунду оторвался от работы, посмотрел на Ито, потом на Уэбба. Покачал головой — едва заметно. Не сейчас, говорило это движение. Может быть, вообще не. Но Уэбб уже доставал из кармана собственный планшет.

— Говори, — сказал он.

И Ито начал диктовать. Координаты точки выхода из варп-пузыря — точные, с шестью знаками после запятой, с поправкой на погрешность, с параметрами компенсации. Уэбб писал. Не торопил, не перебивал. Ито говорил ровно, останавливаясь иногда на несколько секунд — не потому что забыл, а потому что нужно было собрать силы для следующего числа.

Последнюю поправку он продиктовал и замолчал.

— Готово? — спросил Уэбб.

— Да, — сказал Ито.

Грудь поднялась. Опустилась.

Больше не поднялась.

Сато бросился к нему немедленно — проверил пульс, ввёл что-то ещё, включил дефибриллятор. Работал долго, по протоколу, технически и без лишних движений. Через шесть минут выпрямился и снял перчатки.

— Внутреннее кровотечение, — сказал он. — Я не мог остановить.

Уэбб стоял у кушетки и смотрел на Ито. Тот лежал спокойно — по-настоящему спокойно, не как человек, которому плохо, а как человек, который наконец-то лёг и больше ничего не требовал.

Планшет с координатами Уэбб убрал в карман.

Он простоял в медотсеке три минуты. Может быть, четыре. Счёт времени сбился.

Потом развернулся и пошёл обратно на мостик.

Коридор встретил его красными полосами аварийного освещения — они не мигали, просто светили ровным тёмно-красным, и в этом свете металл переборок выглядел как что-то биологическое, тёплое, живое. Уэбб шёл по нему и думал ни о чём — просто шёл, ставил ногу за ногой, потому что идти было понятно, а думать пока не получалось.

Два человека. За три часа первого контакта — два человека.

Коул — мгновенно. Ито — медленно, успев продиктовать координаты.

Он не знал, что хуже.

На мостике было тихо. Нкоси удерживал орбиту. Амин сидела у своего поста и смотрела на данные — не с тем выражением, с каким смотрят на понятные данные, а с тем, с каким смотрят на что-то, что не хочется понимать. Чен работала за инженерной консолью, одновременно что-то слушая в наушнике и что-то записывая от руки — она всегда делала два дела сразу.

— Состояние корабля, — сказал Уэбб, опускаясь в своё кресло.

Чен не отрываясь от записей:

— Реактор — шестьдесят процентов, ограничение по теплоотводу. Три радиатора из семи потеряны. Рабочее тело — восемьдесят девять процентов от исходного, манёвр уклонения стоил нам восемь процентов. Активного маневрирования — шестнадцать дней вместо восемнадцати. Навигационная консоль — потеря, Нкоси работает с резервной. Сенсорный массив левого борта — потеря, остальные системы в норме. Лазер ПРО — ограниченная мощность, один импульс стоит одиннадцать минут жизнеобеспечения при текущем режиме реактора.

Уэбб слушал. Сложил. Получил картину.

— Орбита устойчивая?

— Да. Нкоси держит.

— Следующий возможный пуск с поверхности?

— Неизвестно. По аналогии с советскими программами 1956 года — перезарядка занимает от нескольких часов до суток, зависит от типа носителя.

— Считай от часа. Готовность к манёвру уклонения — постоянная.

— Принято.

Уэбб посмотрел на Амин.

Она не смотрела в ответ. Она смотрела в экран и что-то перепроверяла — Уэбб видел, как её пальцы двигаются по клавиатуре, методично, одно и то же действие несколько раз.

— Амин, — сказал он.

— Момент.

— Амин.

Она обернулась. На её лице было выражение, которое Уэбб видел раньше, всего один раз: на верфях Цереры, когда другой инженер — молодой парень, практикант — смотрел на экран с данными о разгерметизации и понимал, что данные показывают то, что не должны были показывать. Это выражение говорило: я вижу то, что вижу, но лучше бы не видел.

— Скажи, — произнёс Уэбб.

Амин закрыла рот. Снова открыла.

— Я получила данные с метрических сенсоров. С момента выхода из варп-пузыря. — Она говорила медленно, очень медленно, как будто взвешивала каждое слово, прежде чем его произнести. — Там аномалия. В фоновом метрическом поле. Мне нужно её проанализировать, это займёт... — Она посмотрела на потолок. — Несколько часов минимум. Может быть, дольше.

— Что за аномалия?

— Я не знаю ещё. Именно поэтому мне нужно несколько часов. — Пауза. — Но капитан, по предварительной оценке — это может быть связано с нашим прыжком. С деформацией метрики в точке выхода. Я пока не могу сказать насколько это... — Она запнулась.

— Насколько это что?

Амин смотрела на него.

— Насколько это серьёзно, — сказала она.

Уэбб встал. Прошёл к иллюминатору и посмотрел наружу. Голубая планета была там — всё такая же невозможная, всё такая же знакомая. На её поверхности сейчас горели огни городов, играло радио, люди занимались своими делами тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, не зная, что над ними на орбите — чужой корабль из будущего, которое они ещё не переживут.

Два трупа. Повреждённый реактор. Метрическая аномалия неизвестной природы.

Первый день.

Он отвернулся от иллюминатора.

— Работай, — сказал он Амин. — Сколько нужно.

Она кивнула и повернулась к экрану.

Уэбб вернулся в кресло. Достал планшет с координатами, которые продиктовал ему Ито. Посмотрел на них. Убрал обратно в карман.

Интерком на его подлокотнике щёлкнул.

— Капитан, — сказала Чен. — У нас проблема с метрикой. Амин говорит, что это... серьёзно.

Уэбб смотрел на планшет в своём кармане.

— Серьёзнее двух трупов?

Тишина. Долгая — секунды три. Это была нехарактерная для Чен пауза; она обычно отвечала немедленно.

— Да, — сказала Чен наконец.