Глава 2. Р-7

День 0. Час 2. Корвет ООН «Маргелов». Орбита Эхо-1, 0,1 а.е.

Девяносто секунд.

Уэбб услышал это число и почувствовал, как что-то внутри него переключается — не быстро, не рывком, а плавно и необратимо, как переводят стрелку на рельсах. Был один режим — изумление, растерянность, невозможность происходящего. Стал другой — работа.

— Нкоси, манёвр уклонения. Максимальная тяга.

— Куда?

— Прочь от планеты. Вектор — двести семьдесят градусов по курсовой плоскости, двадцать градусов вверх по эклиптике. Пошёл.

Нкоси не переспросил. Руки легли на штурвал.

— Чен, — продолжил Уэбб, не повышая голоса, — отключить все несущественные потребители. Всю мощность — маневровым.

— Есть.

— Ито, передавай мне данные по ракете каждые десять секунд. Скорость, траектория, поправка.

— Принято.

Амин стояла у своего поста и смотрела на экран. Уэбб видел краем глаза: она открыла рот, закрыла, снова открыла. Хотела что-то сказать — что-то про физику ракеты, или про ядерный боеприпас, или про то, каковы шансы — и не сказала. Хорошо. Сейчас это не поможет.

— Пристегнуться, — сказал Уэбб. — Все.

Он застегнул ремни не глядя — пальцы помнили сами.

Двигатели включились.

Семь g — это не просто «тяжело».

Нкоси знал это теоретически с первого курса лётного училища и знал это практически с каждого боевого вылета на орбитальных патрульных машинах. Семь g — это когда твоё тело перестаёт быть твоим телом и становится просто массой, которую давит в сиденье с силой, равной семикратному весу самого себя. Семь g — это когда руки не поднять, потому что каждая весит как мешок с цементом. Это когда дышать можно, но нужно вспоминать как.

Нкоси дышал. Считал. Удерживал штурвал.

Через него, сквозь перчатки и металл и кожу ладоней, он чувствовал корабль — семь тысяч тонн металла и топлива и людей, которые сейчас были вжаты в кресла и не могли помочь ни с чем. Корабль вёл он. Только он.

Экран перед ним показывал ракету.

Не изображение — отметку на радаре, движущийся крестик с цифрами рядом. Дистанция: восемьдесят один километр. Скорость: четыре километра в секунду. Время до контакта с исходной траекторией: семьдесят две секунды.

Он менял траекторию. Ракета меняла вслед за ним.

Самонаводящаяся, — понял Нкоси. — Не баллистическая. Активная.

— Капитан, — сказал он, — ракета корректирует курс. Она меня видит.

— Дистанция?

— Семьдесят восемь кэмэ. Сокращается.

Семь g давили на грудную клетку. Нкоси выдохнул и потянул штурвал на себя — изменил вектор тяги, пытаясь выйти из конуса захвата. Ракета повернула следом. Умная — для 1956 года, это было неожиданно. Или не для 1956-го — модифицированная, улучшенная, сделанная людьми, которые не должны были знать, что их ждёт.

— Дистанция шестьдесят девять, — доложил Ито с навигационного поста. Голос у него был ровный — профессиональный ровный, не спокойный ровный, Нкоси различал разницу. — Скорость ракеты возросла. Четыре и семь.

Четыре и семь. Значит, боеголовку не нужно доносить прямо. Только подойти достаточно близко.

— Тип боеголовки? — спросил Уэбб.

— По тепловой сигнатуре — ядерная. — Это была Амин. Голос у неё тоже был ровным, но с другим оттенком: не профессиональным, а усилием воли. — Мощность не могу определить без —

— Радиус поражения при воздушном подрыве?

— В вакууме нет ударной волны. Главный поражающий фактор — ЭМИ и жёсткое излучение. При мощности в мегатонну... — Пауза. — Пять-шесть километров для полного уничтожения электроники. До пятнадцати — для частичного.

— Нкоси, — сказал Уэбб.

— Слышу.

— Нам нужно не менее пятнадцати километров зазора.

— Работаю.

Дистанция: пятьдесят четыре километра.

Нкоси выключил часть себя — ту часть, которая думала о ракете, о пятнадцати километрах, о том, что будет, если не успеет. Оставил только руки, только экран, только данные.

Руки знали своё дело. Они летали шестнадцать лет — сначала учебные машины на Луне, потом орбитальные патрульные на Церере, потом — «Маргелов», самый большой корабль, которым ему доверяли управлять. Руки помнили физику маневрирования так же естественно, как помнят, как жевать.

Ракета шла за ним.

Семь g. Сорок секунд.

В такие моменты время становилось другим — не медленнее и не быстрее, а гуще. Каждая секунда была полной, как будто в ней умещалось больше обычного: дистанция, курс, тяга, вектор, снова дистанция. Нкоси видел эти цифры не глазами — они были просто внутри, обновлялись сами, как биологическое приложение, работающее в фоновом режиме.

Он потянул корабль на подъём — резкий, против вектора орбиты Эхо-1. Двигатели взвыли.

Девять g.

Зрение потемнело по краям. Нкоси напряг живот — противоперегрузочный рефлекс, вбитый тысячами часов тренировок — и зрение немного вернулось. Кровь не уходила полностью из головы, только пыталась. Рот наполнился металлическим привкусом. Он проглотил.

Ракета повернула следом. Но медленнее — у неё не было маневровых двигателей такой мощности, она шла по более широкой дуге, и за эту широкую дугу он мог что-то выиграть.

— Дистанция, — выдавил он.

— Сорок восемь, — сказал Ито. — Скорость уравнивается.

Нкоси изменил вектор ещё раз — не по учебнику, по чутью. Скользнул вбок, потом нырнул вниз относительно плоскости орбиты, потом снова вбок. Ракета прокладывала курс через центральный компьютер, через алгоритм — алгоритм немного запаздывал на каждом повороте, не намного, но запаздывал.

Тридцать восемь километров. Тридцать шесть.

— Капитан, — сказал он. — Я не успеваю на пятнадцать.

Молчание. Долгое — три секунды, что при таком темпе событий было очень долго.

— Сколько успеваешь?

Нкоси прикинул. Экстраполировал. Снова изменил вектор, выжимая дополнительный манёвр из маневровых двигателей, которые уже гудели на пределе тепловых ограничений.

— Три-четыре.

— Чен, — сказал Уэбб немедленно, — ЭМИ-защита. Какой у нас уровень?

— Базовый, — ответила Чен, и в её голосе впервые появилось что-то нечеловеческое — не страх, а концентрация, доведённая до предела. — Экранирование по военному стандарту ООН. Рассчитано на удар мощностью до пятисот килотонн при дистанции от двух километров.

— Ракета.

— Мегатонный класс, — сказала Амин. — Может быть, две мегатонны. Я не могу точнее без —

— Нкоси, — сказал Уэбб. — Три километра минимум.

— Стараюсь.

Двадцать восемь. Двадцать шесть. Двадцать четыре.

Девять g давили на грудную клетку, как плита. Нкоси дышал через зубы — на вдохе грудь не хотела расширяться, приходилось заставлять. Кровь в сосудах давила вниз, и сосуды давили обратно, и где-то на периферии зрения это ощущалось как пульсирующие вспышки в углах экрана. Он не обращал на них внимания. Руки держали штурвал.

Восемнадцать километров.

Пятнадцать.

Двенадцать.

— Нкоси, — произнёс Уэбб. Один раз. Тихо.

— Знаю.

Десять.

Восемь.

Нкоси увёл нос корабля вправо и вверх одновременно, в движение, которое было неправильным с точки зрения орбитальной механики но правильным с точки зрения геометрии дистанции — добавить последние метры там, где ракета не успела скорректироваться.

Шесть километров.

Пять.

Три целых семь.

Взрыв.

Уэбб увидел его не как взрыв — в вакууме нет огненного шара. Была вспышка: белая, мгновенная, без нарастания — просто её не было, и потом она была, заполнив весь обзорный экран на долю секунды, за которую мозг успел только зафиксировать факт. Потом экран потемнел — автоматические фильтры сработали, защищая сенсоры от перегрева.

Потом пришёл ЭМИ.

Это не было ударом в физическом смысле — никакой волны давления, никакого звука. Это был электромагнитный импульс, распространившийся сферой во все стороны от точки взрыва, и там, где он достигал металла и проводов, он оставлял за собой выжженные схемы и мёртвые экраны.

Часть мостика погасла.

Не всё — экранирование сработало, базовый военный стандарт выдержал большую часть, — но навигационная консоль Ито вспыхнула ярко-жёлтым и умерла. Два боковых экрана на посту Амин. Левая половина инженерной консоли Чен. И — это Уэбб почувствовал скорее по изменению звука двигателей, чем по приборам — что-то снаружи.

— Чен, — сказал он. — Доклад.

— Одну секунду. — Пауза, заполненная звуком, которого раньше не было: аварийные индикаторы начали мигать с задержкой, один за другим, и каждый издавал тихий, сухой щелчок при включении. — Навигационная консоль — потеря. Сенсорный массив левого борта — потеря. Радиаторы охлаждения — повреждены. Третий и четвёртый внешние, частично пятый. Мощность реактора... — Долгая пауза. — Шестьдесят процентов. Тепловой отвод критически ограничен.

Шестьдесят процентов. Уэбб сложил цифры в уме. Маневровые — пятьдесят процентов от номинала. Лазер ПРО — ограниченно. Жизнеобеспечение — штатно, но без резерва.

— Герметичность? — спросил он.

— Проверяю по секциям.

Уэбб уже знал ответ — не потому что данные пришли, а потому что воздух на мостике изменился. Тонко, почти неуловимо: температура упала на полградуса, и вентиляция стала чуть громче, компенсируя разницу давления. Откуда-то — от кормы или от правого борта — тянуло едва слышным свистом, который на частоте ниже нормального слышимого диапазона ощущался скорее как вибрация в костях.

— Секция четыре, — сказала Чен. — Разгерметизация. — Пауза, которая была на полсекунды длиннее, чем нужна была для передачи информации. — Там Коул.

Уэбб встал. Сделал три шага к консоли Чен, посмотрел на схему корабля на её экране: секция четыре, оружейный технический отсек, правый борт, метка красная.

— Переборки задраены?

— Автоматика сработала. Секция изолирована.

— Давление в секции?

— Ноль.

Ноль. Мгновенная декомпрессия.

Дженнифер Коул была оружейным техником. Она работала в секции четыре каждую смену, потому что там находился арсенал рельсотрона, и она любила его как живое существо — смазывала, проверяла, разговаривала с ним иногда, когда думала, что её не слышат. Ей было двадцать шесть лет. Уэбб знал её с момента формирования экипажа.

Он убрал это. Не выбросил — убрал. На потом. Сейчас — работа.

— Ито, — сказал он. И осёкся, потому что вспомнил: консоль Ито мертва.