Глава 3. 90 дней

День 1. Корвет ООН «Маргелов». Научная лаборатория, палуба С.

Лейла Амин не спала двадцать два часа.

Это был не рекорд — на четвёртом курсе аспирантуры она не спала сорок один час подряд перед защитой диссертации, и ещё помнила то странное, почти прозрачное состояние, в которое впадал мозг после тридцати шести, когда перестаёшь думать словами и начинаешь думать напрямую структурами. Сейчас было похожее, но не такое. Сейчас не было прозрачности — была только усталость и данные, и между ними она прокладывала путь методично, как прокладывают дорогу сквозь лес: дерево за деревом, шаг за шагом, не поднимая взгляда, потому что если поднять взгляд и увидеть весь лес целиком, то можно остановиться.

Она не поднимала взгляда.

Научная лаборатория «Маргелова» занимала примерно треть палубы С — небольшой отсек с тремя рабочими станциями, двумя серверными стойками и стеной, отведённой под экраны, которые сейчас показывали данные метрических сенсоров в шести разных визуализациях одновременно. Лаборатория пахла кофе — точнее, пахла остывшим кофе, потому что кофемашина в углу работала исправно, но кружки стояли нетронутыми уже пять часов, и то, что было в них, давно превратилось в нечто, имеющее к кофе только историческое отношение. Ещё пахло перегретым пластиком — один из серверов работал на пределе охлаждения, и Чен дважды заходила с предупреждением, что надо бы сбавить вычислительную нагрузку, и оба раза Амин кивала и не сбавляла.

Данные метрических сенсоров появились в первые минуты после выхода из варп-пузыря, когда Амин нажала запись — она всегда нажимала запись, это было рефлексом, привитым ещё научным руководителем: «Лейла, данные, которые ты не записала, — это данные, которых не существует». Потом был взрыв, и ЭМИ, и смерти, и несколько часов, когда ей было не до сенсоров. Потом капитан сказал «работай» — и она начала работать.

Первое, что она увидела: фоновое метрическое поле не было фоновым.

Это было тонко. Настолько тонко, что при другом уровне чувствительности сенсоров она бы это пропустила — списала на инструментальный шум, на остаточную деформацию от схлопывания варп-пузыря, на что угодно. Но «Маргелов» был исследовательским кораблём, и метрические сенсоры на нём стояли военного класса с поправкой на науку — лучшие, что можно было поставить на борт в 2156 году — и они фиксировали то, что другие бы не заметили.

Метрика «плыла».

Не вся. Не хаотично. Она плыла направленно — деформировалась в одном конкретном направлении, медленно, почти неуловимо, как лист бумаги, который медленно скручивается в трубку под воздействием влаги. Амин смотрела на это несколько минут, потом запустила первую модель — предположила, что это остаточный эффект схлопывания пузыря, просчитала затухание. Модель не сошлась. Затухания не было. Эффект нарастал.

Она запустила вторую модель.

Потом третью.

Примерно на четвёртом часу работы, когда сервер уже пах горячим пластиком и три кружки кофе стояли нетронутыми в ряд, она поняла, что именно видит. Не потому что расчёт закончился и дал ответ — нет, расчёт ещё шёл. Просто в какой-то момент все кривые на экране сложились в паттерн, который она узнала. Не из опыта — из теории. Из работы Финацци и коллег, написанной ещё в 2009 году, за полтора века до того, как варп-привод стал реальностью. Из раздела «нестабильность метрики при формировании и коллапсе пузыря Алькубьерре».

Она откинулась в кресле и закрыла глаза.

По-арабски, тихо, для себя — она сказала что-то, что в переводе означало бы примерно «это не может быть тем, чем я думаю».

Потом открыла глаза. Запустила четвёртую модель.

Расчёт занял ещё три часа.

Не потому что математика была сложной — математика была понятной, пугающе понятной, она ложилась в уравнения как будто специально для них написанная. А потому что Амин перепроверяла каждый шаг, каждый параметр, каждое допущение, и перепроверяла снова, потому что результат, который она получала, был таким, что ошибка где-нибудь в исходных данных была бы хорошей новостью.

Ошибки не было.

Варп-пузырь «Маргелова» при выходе вблизи массивного тела — планеты, Эхо-1, которая в точке выхода была на расстоянии 0,1 астрономической единицы — создал деформацию метрики пространства-времени. Обычно при выходах в открытом межзвёздном пространстве эта деформация рассеивалась — незначительная, быстро затухающая, теоретически предсказанная и практически безопасная. Но вблизи массивного тела математика менялась. Гравитационное поле планеты взаимодействовало с деформацией так, что вместо затухания начинался каскад — самоусиливающийся процесс, при котором деформация не рассеивалась, а нарастала, медленно и неотвратимо, захватывая всё большую область пространства.

На экране это выглядело как красные линии, уходящие вверх.

Не к какому-то пределу, не к плато — вертикально вверх, экспонентой, к точке, которая в математике называлась сингулярностью и которую Амин в своих расчётах обозначила аккуратной красной меткой с числом рядом.

Число было: 90.

Плюс-минус пять.

Девяносто дней до того, как деформация метрики достигнет критической точки. До того, как в этой точке пространства возникнет гравитационная сингулярность. До того, как сингулярность начнёт поглощать всё в радиусе двух астрономических единиц.

Планета Эхо-1 находилась в 0,41 а.е. от своей звезды.

«Маргелов» сейчас стоял на орбите в 0,1 а.е. от Эхо-1.

Всё — планета, корабль, всё, что было в радиусе двух а.е. от точки коллапса — будет уничтожено.

Три миллиарда человек.

Амин некоторое время сидела перед экраном и смотрела на красные линии. Потом взяла одну из кружек с давно остывшим кофе и выпила её до дна. Это было неприятно — холодный, горький, перестоявший напиток, — но это было что-то конкретное, физическое, что помогало оставаться в теле, а не улететь куда-то в область математических абстракций, где девяносто дней и два астрономических единицы казались просто числами, а не смертью.

Потом она встала, вышла из лаборатории и пошла на мостик.

Уэбб сидел в командирском кресле и пил кофе. Настоящий, горячий — Нкоси принёс ему откуда-то, пока Амин работала, и Уэбб держал кружку обеими руками, как будто она была чем-то важным. На мостике был тихий час — не потому что всё хорошо, а потому что все уже сделали, что могли сделать прямо сейчас, и ждали следующего.

Нкоси дремал в пилотском кресле — вертикально, не откидываясь, что говорило о том, что это была не настоящая дремота, а состояние готовности с закрытыми глазами. Чен сидела за инженерской консолью и читала распечатки — бумажные, опять же. Ито больше не было.

Амин остановилась на пороге мостика.

Уэбб посмотрел на неё. Она видела, как он читает её лицо — он умел это делать быстро и точно — и видела момент, когда он прочитал.

— Чен, — сказал он спокойно. — Буди всех. Брифинг через пять минут.

Их осталось четверо.

Уэбб, Нкоси, Чен, Амин. Больше на борту не было никого — «Маргелов» изначально шёл с минимальным экипажем, потому что межзвёздный перелёт в девять месяцев в относительно пустом пространстве не требовал большого количества людей, а каждый лишний человек — это лишний кислород, лишняя еда, лишнее рабочее тело. Пять человек отправились. Осталось четыре.

Они стояли в небольшом полукруге перед главным обзорным экраном, на котором Амин вывела свои расчёты. Красные линии, уходящие вверх. Число в углу: 90 ±5.

Амин говорила. Она старалась говорить медленно, избегала слишком длинных предложений, не думала вслух — это был не тот момент, когда нужно думать вслух, нужно было передать выводы, только выводы, чётко и без лишнего.

— Варп-прыжок вблизи Эхо-1 создал каскадную деформацию метрики, — сказала она. — Это теоретически предсказанный эффект — были работы, которые его описывали, — но он считался статистически незначительным при штатном использовании привода в условиях открытого космоса. Вблизи массивного тела условия нештатные. Деформация не затухает. Она нарастает.

— Темп нарастания? — спросил Уэбб.

— Экспоненциальный. Медленно в начале — сейчас мы почти не видим изменений от часа к часу. Но ближе к девяностому дню темп резко возрастёт.

— Точка невозврата.

— Примерно шестьдесят пятый день. После этого — даже если мы сделаем всё правильно — остановить коллапс станет значительно труднее. — Она сделала паузу, потому что слово «невозможно» было следующим в этой фразе, но она пока не была готова его произносить. — Предпочтительно действовать до шестидесятого.

Нкоси смотрел на красные линии. Чен смотрела в пол, что-то считая в уме.

— Что останавливает коллапс? — спросил Уэбб.

— Обратная деформация. — Амин указала на экран. — По сути — второй варп-прыжок, который создаст деформацию противоположного знака. Математически это гасит первичную волну. Это единственный известный мне метод, который имеет теоретическое обоснование и соответствует нашим текущим возможностям.

— Сколько это стоит?

Молчание. Три секунды.

— Один заряд, — сказала Амин.

Уэбб поставил кружку с кофе на подлокотник. Очень аккуратно, как будто это требовало сосредоточенности.

— Один заряд — это сколько у нас останется?

— Один.

— На что?

— На возврат.

— Один заряд покроет сто десять световых лет?

Амин посмотрела на него.

— Нет, — сказала она. — Один заряд покроет... — Она достала планшет, хотя уже знала эти числа наизусть. Просто с планшетом легче говорить то, что трудно говорить. — Один заряд покроет примерно шестьдесят процентов расстояния. Это шестьдесят шесть световых лет. Выход в точке — сорок четыре световых года от Земли.

— Остальные сорок четыре?

— Ионная тяга.

— Сколько?

— При текущем состоянии двигательной системы и с учётом повреждения радиаторов... — Амин убрала планшет. — Сорок семь лет.

На мостике стало тихо. Не мёртво — но тихо так, что слышно было гудение вентиляции и далёкий, низкий звук ионных двигателей, удерживающих орбиту.

— Итого, — сказал Уэбб. — Если мы используем один заряд на стабилизацию метрики — мы возвращаемся домой через сорок семь лет после финальной точки варп-прыжка. Плюс время до прыжка. Итого — больше пятидесяти лет.

— Да.

— В крио-сне.

— Частично. Ротации дежурных. Полный крио на долгих перегонах — возможен, но старение не останавливается полностью, только замедляется. Каждый из нас постареет примерно на... — Она снова считала в уме. — На двадцать — двадцать пять лет за это время.

Нкоси тихо присвистнул.

— Стало быть, — сказал он, — нам сейчас по тридцать-сорок лет. А прилетим мы домой в шестьдесят. Лучшие годы, как говорится.

— Томас, — сказала Чен.

— Нет, я серьёзно. Это важная деталь, которую все обдумывают про себя, и лучше сказать вслух.

Уэбб смотрел на экран. На красные линии.

— Амин, — сказал он. — Если мы не используем заряд на стабилизацию. Что происходит через девяносто дней.

— Коллапс метрики. Сингулярность. Радиус два а.е. — Она говорила ровно, потому что иначе нельзя было. — Эхо-1 уничтожена. Оба наших оставшихся заряда — внутри зоны коллапса, то есть тоже уничтожены. Мы уничтожены.

— Значит, альтернативы нет.

— Теоретически — нет. Практически... — Она снова остановилась. — Я продолжаю работать. Может быть, есть что-то, что я ещё не вижу.

Уэбб кивнул. Встал. Подошёл к обзорному экрану и некоторое время смотрел на красные линии — так близко, что Амин не видела выражения его лица. Только спину. Прямую, неподвижную.

— Дочери Уэбба одиннадцать лет, — произнёс Нкоси тихо, не глядя ни на кого конкретно.

— Томас, — снова сказала Чен.

— Ей будет шестьдесят, когда мы доберёмся.

— Я сказал — достаточно, — произнёс Уэбб. Не оборачиваясь. Тихо. — Это не имеет отношения к ситуации.

Нкоси не ответил. Чен уставилась в свои распечатки.

Амин смотрела на спину Уэбба и думала, что это имело очень большое отношение к ситуации. Имело — для него, для неё, для каждого из них. У Нкоси была мать в Кейптауне. У Чен — сестра в Чэнду. У Амин — никого особенно близкого, что в данный момент было, возможно, меньшим из зол.

Но она не сказала этого вслух.

После брифинга Амин вернулась в лабораторию.

Не потому что не понимала: «продолжай работать» — это была та часть её мозга, которая отказывалась принимать «нет» как окончательный ответ. Она садилась и работала. Это был её способ существовать в ситуации, в которой работа, возможно, ничего не изменит.

Она перебирала варианты.

Обратная деформация — один заряд, единственный надёжный метод. Это она уже знала. Но что, если есть другой способ создать компенсирующую деформацию? Что, если вместо второго варп-прыжка можно использовать что-то другое — что-то, что создаст достаточно сильное гравитационное возмущение, чтобы изменить форму коллапса?

Теоретически — возможно. Математически — возможно. Практически — она не видела, как.

Она открыла параллельное окно и начала писать уравнения. Не моделировать — просто писать, от руки, если считать пальцы на клавиатуре руками. Иногда мозгу нужно было пройти через математику медленно, пошагово, а не передавать её в процессор и ждать результата.

Система уравнений разрасталась на экране. Красные линии на втором экране продолжали уходить вверх.

За переборкой лаборатории — далёкий, едва слышный гул корабля. За кораблём — три миллиарда людей, которые слушали джаз и читали газеты и не знали.

Амин работала.

Через два часа она обнаружила кое-что, что не было решением, но было зацепкой.

Форма коллапса метрики была предсказуемой — она развивалась по конкретной математической структуре, которую можно было описать. Это само по себе не помогало остановить коллапс, но это означало, что коллапс можно было рассчитать с высокой точностью. И если его можно было рассчитать — то, возможно, можно было найти точку, в которой относительно небольшое воздействие давало непропорционально большой эффект. Не остановить — направить. Изменить форму сингулярности так, чтобы она схлопнулась быстро и локально, а не разрасталась до двух а.е.

Это было очень грубо. Это было математически спорно. Это требовало источника гравитационного воздействия, которого у неё не было.

Она открыла новое окно и начала считать, какой мощности источник потребовался бы. Число получилось большое. Очень большое. Такое, которое в природных условиях встречалось разве что в окрестностях нейтронной звезды или при термоядерном синтезе в крупных масштабах.

Она посмотрела на это число некоторое время.

Потом отложила его на полку в голове — в раздел «пока непрактично, но не исключено» — и продолжила работать с основной моделью.

Ночь прошла. День начался.

Амин не ложилась. На «Маргелове» не было строгого деления на день и ночь — корабль жил по Гринвичскому времени, и в 23:00 освещение переключалось на ночной режим, чуть тусклее и теплее, но работать это не мешало. Она прошла через ночной режим и вышла на другой стороне с тремя новыми моделями, двумя выброшенными гипотезами и одной, которая пока держалась.

Кофе давно кончился. Она налила воды.

Дверь лаборатории открылась, и вошёл Уэбб. Он нёс две кружки — одну протянул ей. Кофе. Горячий. Она взяла, не задавая вопросов.

— Что-то новое? — спросил он.

— Пока — зацепка. Не решение. — Она указала на экран с уравнениями. — Я пытаюсь понять, есть ли способ компенсировать деформацию без использования варп-заряда. Теоретически — возможно. Нужен очень мощный источник гравитационного возмущения.

— Что именно мощный?

— Термоядерный класс, — сказала Амин. — Но это пока просто математика. Не предложение.

Уэбб кивнул. Посмотрел на экраны.

— Восемьдесят девять дней, — сказал он.

— Если считать от вчера — да.

— Продолжай. — Он поставил свою кружку на край стола, которого для неё не было предусмотрено, но он поставил и она не упала. — Мне нужен второй вариант. Нам всем нужен второй вариант.

— Я понимаю.

— Я не говорю этого как давление.

— Я понимаю, — повторила она. — Просто мне нужно это слышать. Что есть смысл искать.

Уэбб посмотрел на неё секунду.

— Есть смысл, — сказал он. И вышел.

Амин смотрела на закрытую дверь, потом на кружку кофе, потом на экраны. Красные линии ждали её.

Она допила кофе и вернулась к работе.

Сигнал пришёл в полдень по корабельному времени.

Амин услышала его сквозь звук собственных мыслей — сначала не поняла, что это, потому что сигнал был тихим, приборным, не тревожным. Потом подняла голову и посмотрела на боковой экран, где шёл пассивный мониторинг систем корабля.

На экране горела метка: Аномалия. Периферийные сенсоры. Граница системы.

Она смотрела на неё три секунды. Потом встала и вышла на мостик.

— Нкоси, — сказала она.

Нкоси уже смотрел на свой экран. Поднял голову.

— Я вижу, — сказал он.

— Что это?

— Сейчас. — Он работал с сенсорами быстро, переключал диапазоны, усиливал чувствительность. — Возмущение метрического поля на краю системы. Нестандартный паттерн. — Пауза. — Чёрт.

— Что?

— Это варп-выход.

Амин замерла.

— Ещё один варп-выход, — сказал Нкоси, не отрываясь от экрана. — Кто-то прибыл.

— Откуда?

— Неизвестно. — Он нажал ещё что-то. — Объект материализовался на краю системы, примерно в двух а.е. от Эхо-1. Сейчас определяю параметры. Масса...

Он остановился.

Амин видела боковой экран, который уже показывал гравиметрические данные. Она видела число рядом с отметкой нового объекта. Она видела его хорошо.

Объект был массивнее «Маргелова» в сорок раз.

— Томас, — произнесла она тихо.

— Кто-то прибыл, — повторил Нкоси медленно. И голос у него был такой, каким бывает голос у человека, который смотрит на что-то очень большое и очень близкое, и понимает, что отступить некуда. — И это — не маленький кто-то.