Глава 6. Хайнань

Исследовательский комплекс «Наньхай-7» Остров Хайнань, Китайская Народная Республика. День 22. 07:40 – 15:55.

Влажность на Хайнане была физической – она входила в лёгкие вместе с воздухом и оставалась там, как будто снаружи и внутри было одно и то же. Нина знала этот климат: она провела здесь две недели в двадцать девятом году, другое задание, другое прикрытие. Тогда стояло лето, и было хуже. Сейчас октябрь, и влажность просто тяжёлая, а не невыносимая.

Автобус от аэропорта Санья шёл вдоль берега – справа море, слева пальмы, дорога хорошая. Нина сидела у окна и смотрела на море. Группа сидела вокруг – трое впереди, Гомез рядом. Они не переговаривались: на этом этапе операции все были инспекторами ВОЗ, все уже вошли в роль, и разговор на английском в автобусе был разрешён, но нежелателен. Нина читала ВОЗовский документ о биобезопасности лабораторий уровня BSL-3 на экране планшета – реальный документ, настоящий, восемьдесят страниц технических стандартов. Она его уже читала дважды. В третий раз он давал ей то, что нужно: легитимный повод не смотреть на Гомеза.

Гомез сидел справа и смотрел в окно. Тридцать один год, специализация по защищённым каналам связи, три операции в ЮВА. Рекомендации хорошие. Нина проверила последнюю операцию детально, как и планировала, – и нашла то, что при более внимательном взгляде было заметно: промежуток в три недели между завершением последней командировки и оформлением в её группу, который в личном деле был закрыт стандартной формулировкой «отпуск», но который по датам совпадал с периодом активности «Семян» в Бангкоке. Совпадение. Может быть совпадение.

Она решила наблюдать.

Комплекс «Наньхай-7» показался за поворотом неожиданно – белые здания среди зелени, современная архитектура с навесами, флагштоки у входа, небольшая парковка. Ничего тревожного. Именно это было тревожным.

Автобус остановился у ворот.

На входе их встретил молодой сотрудник в белом халате – Вэй Чжун, судя по бейджику, административный координатор. Нина дала ему документы ВОЗ первой: её удостоверение, список группы, официальное письмо о внеплановой инспекции. Письмо было датировано тремя днями назад – стандартный срок уведомления по протоколу ВОЗ. Она видела, как Вэй Чжун читал письмо с тем особым выражением, которое бывает у людей, которые знали об инспекции, но не знали точной даты.

Знали. Значит, уведомление прошло по правильным каналам. Значит, где-то внутри комплекса кто-то получил это уведомление и принял решение – не прятать, не ограничивать. Это уже информация.

– Добро пожаловать, – сказал Вэй Чжун на мандарине. – Профессор Сунь Вэй ждёт вас.

Нина кивнула. По-китайски, с северным акцентом:

– Спасибо. Мы хотели бы начать с ознакомления с объектом, прежде чем встречаться с руководством.

– Конечно. – Вэй Чжун уже разворачивался. – Прошу следовать за мной.

Они прошли через главный корпус – административный, стандартный, без особых примет. Нина фиксировала: камеры у входа, две, охранник у внутренних дверей, пропускная система по карточкам. Ничего военного. Охранник – в форме частного охранного предприятия, не НОАК. Карточка у Вэй Чжуна – зелёная, открывает внутренние двери. Это означало уровни доступа. Это означало, что не весь персонал знал о «Тяньминь».

У второго внутреннего периметра Вэй Чжун остановился.

– Медицинский блок, – сказал он. – Здесь – добровольцы. Профессор Сунь попросил меня передать: вы можете осматривать всё. Без ограничений.

Нина посмотрела на него.

– Без ограничений.

– Да. – Вэй Чжун открыл дверь карточкой. – Профессор говорит, что именно это и нужно – чтобы кто-то посмотрел.

Медицинский блок был чистым. Не стерильным – не операционной, не лабораторией с безвоздушным шлюзом – а просто медицински чистым: линолеумный пол без трещин, белые стены, люминесцентное освещение ровного спектра, запах антисептика. Нина ожидала что-то другое – более закрытое, более охраняемое, что-то, что соответствовало бы «несанкционированным экспериментам на людях». Вместо этого – больничный коридор.

И орхидеи.

Их принесли явно недавно – горшок стоял у окна в конце коридора, розовый дендробиум, немного помятый от транспортировки. Рядом с ним – ещё один горшок, белый фаленопсис. Кто-то из добровольцев принёс. Или для добровольцев.

Нина шла по коридору и фиксировала всё, что видела.

Двери в палаты – открытые. Не закрытые, не запертые. Открытые. Через несколько дверей она видела коек – стандартных больничных, заправленных. Часть коек занята: люди читали, разговаривали друг с другом, один мужчина лежал на спине и смотрел в потолок с видом человека, который думает, а не того, кому плохо. В конце коридора – что-то вроде общей комнаты, несколько человек сидели вместе, кто-то с книгой, кто-то за шахматной доской.

Медик из её группы – Сантос – шёл рядом и, не поворачивая головы, тихо произнёс по-английски с интонацией человека, просто комментирующего обстановку:

– Субъекты выглядят нормально.

– Вижу, – сказала Нина так же тихо.

– Это неожиданно.

– Да.

Из общей комнаты навстречу им вышел человек – пожилой, в белом халате, невысокий, с той осанкой, которая бывает у хирургов: чуть наклонённые вперёд плечи, привычка держать руки свободными. Нина узнала его по фотографии в личном деле, которое DIA собирало по перехватам: профессор Сунь Вэй, пятьдесят четыре года, онколог, Пекинский университет.

Он выглядел как человек, который нормально спал эту ночь.

– Инспектор Ли, – сказал он на мандарине. – Рад, что вы приехали.

Нина пожала ему руку.

– Профессор Сунь. – Она оценила рукопожатие: твёрдое, не демонстративное. – Мы хотели бы начать с документации. Протокол исследования, список участников, данные по динамике состояния.

– Конечно. – Он кивнул так, как кивают люди, которые ждали именно этого вопроса. – Всё готово. Пройдёмте в мой кабинет.

Кабинет Суня был рабочим – стопки распечаток, три монитора, на одном из которых шёл непрерывный вывод данных мониторинга, доска с какими-то схемами у стены. Не кабинет руководителя секретной программы. Кабинет учёного.

На столе лежала папка.

Не тонкая – толстая. Несколько сантиметров бумаги.

Сунь взял её и протянул Нине.

– Полная документация по программе «Тяньминь», – сказал он. – Протокол, данные по всем участникам, динамика состояния, результаты лабораторных анализов, видеозаписи контрольных интервью. – Пауза. – Это всё.

Нина взяла папку. Она весила как следствие.

– Вы подготовили это к инспекции, – сказала она.

– Я подготовил это полтора месяца назад, – сказал Сунь. – Когда понял, что рано или поздно кто-то придёт. – Он сел за стол. – Я хотел, чтобы когда придут – всё было готово.

Нина смотрела на него.

Оперативная подготовка давала ей следующее: человек, который готовит документацию к инспекции заранее, – либо очень самоуверен, либо хочет, чтобы его нашли. Оба варианта требовали проверки. Третий вариант – ловушка. Она его пока не исключала.

– Почему вы хотите, чтобы об этом узнали, – сказала она. Не вопрос.

Сунь посмотрел на неё долго – с тем выражением, которое Нина научилась читать у опытных людей: он оценивал, стоит ли говорить правду этому конкретному человеку.

– Моя жена умерла от глиобластомы, – сказал он наконец. – Одиннадцать месяцев от постановки диагноза. Нейрохирург, химиотерапия, протонная терапия, клинические испытания двух экспериментальных препаратов. Одиннадцать месяцев. – Он говорил ровно, не как о личной трагедии, а как о клинической истории. – Конструкции, которые мы изучаем, остановили прогрессию глиобластомы у одного из первых морских млекопитающих в карантинной зоне. Полная регрессия за четырнадцать дней. Я видел данные. – Пауза. – Я врач. Я нашёл то, что лечит рак. Я не намерен это прятать.

В комнате было тихо. За стеной – приглушённые голоса из коридора.

– Вы понимаете, что программа проводилась без международной санкции, – сказала Нина.

– Я понимаю. И я принимаю последствия. – Он открыл один из мониторов на данных мониторинга. – Но сначала посмотрите на данные. Пожалуйста.

Нина провела в кабинете Суня сорок минут.

Это выходило за рамки оперативного плана – план предусматривал беглое ознакомление, копирование данных, выход. Не сорок минут с руководителем программы за документацией. Но данные требовали сорока минут, потому что данные не укладывались в то, что она ожидала найти.

Сто двадцать семь участников на текущий момент. Возраст от двадцати одного до шестидесяти восьми лет. Диагнозы: глиобластома, рак поджелудочной железы, прогрессирующая рассеянная форма бокового амиотрофического склероза, несколько случаев редких нейродегенеративных заболеваний. Все – терминальные на момент включения в программу или с прогнозом менее двух лет.

Все – добровольцы. Нина прочитала информированное согласие нескольких участников. Документ был объёмным и конкретным: им объяснили, что именно делают конструкции, объяснили на уровне, который можно было понять без специального образования. Там было написано «необратимые изменения». Там было написано «неизвестные долгосрочные последствия». Там было написано, что они могут отказаться в любой момент до начала процедуры.

После начала – нельзя.

Данные по динамике состояния были таблицами, которые Нина умела читать: показатели опухолевых маркеров, МРТ до и после, нейрокогнитивные тесты, биохимия крови. Она не была врачом, но она работала с медицинскими данными достаточно долго, чтобы понимать направление динамики.

Направление было вверх.

Не у всех – трое участников выбыли из программы на ранних этапах без изменений в состоянии. У двух – нейтральная динамика. У остальных ста двадцати двух – регрессия заболевания. Скорость разная, степень разная, но направление одинаковое.

– Это реально, – сказала она – не Сунью, а себе. Вслух, потому что иногда нужно услышать это своим голосом.

– Реально, – подтвердил Сунь. Он не торжествовал – просто констатировал.

Нина отложила папку. Взяла свой планшет – официальный, ВОЗовский, с функцией копирования данных. Посмотрела на Суня.

– Я могу скопировать документацию в нашу систему.

– Я скопирую сам, – сказал Сунь. – Мне не нужно, чтобы это выглядело как изъятие. Это должно выглядеть как передача.

Разница была в юридическом смысле существенной. Нина это понимала и Сунь это понимал, и оба они понимали, что оба понимают.

– Хорошо, – сказала Нина.

Пока Сунь копировал файлы на защищённый носитель, Нина вышла в коридор.

Технический специалист её группы – Ямада – работал у серверной стойки в конце коридора: Вэй Чжун показал им серверную в начале осмотра, объяснил структуру хранения данных. Сейчас Ямада копировал второй, независимый массив данных – на случай если Сунь передаст неполную версию, отредактированную. Стандартная перекрёстная верификация.

Гомез стоял рядом с Ямадой.

Нина остановилась в дверях серверной. Гомез стоял спиной – правильная позиция, прикрывал Ямаду с тыла, логичная позиция для офицера связи на операции. Его руки были свободны, оружие скрытое, как у всех.

Нина смотрела на его руку.

Левая рука была у бедра. Правая – чуть впереди, у кармана куртки, где у него был личный коммуникатор. Не служебный – личный. Нина видела это в ориентации плеча: когда человек касается устройства в кармане, плечо чуть разворачивается вовнутрь.

Она не подошла. Повернулась и пошла по коридору к общей комнате.

В общей комнате было семь человек.

Нина вошла – коротко кивнула Сантосу, который уже там был, осматривал добровольцев с медицинской стороны. Добровольцы смотрели на неё с любопытством, без страха: инспекторы ВОЗ для них, судя по всему, означали что-то официальное и внешнее, но не угрозу.

У стены за шахматной доской сидели двое. Один – пожилой мужчина с очень прямой спиной, несмотря на, судя по данным, БАС. Второй – молодой, лет тридцати двух, в простой тёмной футболке, с тем видом сосредоточенности, который бывает у людей, которые любят то, что делают. Они играли в молчании, которое было не неловким, а рабочим.

Молодой поднял взгляд.

Нина увидела, как он её узнал – не как инспектора ВОЗ, не как незнакомца. Узнал её. Небольшое расширение зрачков, секундная пауза перед тем, как рука с шахматной фигурой завершила движение. Он поставил ладью. Опустил руку. Посмотрел на доску.

Нина прошла к окну и стала смотреть на двор.

Она перебирала: кто это. Шанхай, предположительно. Биохимик. Возраст совпадает. Нет, это не возраст – это лицо. Фуданьский университет, аспирантура, две тысячи семнадцатый, она там была полгода под другим прикрытием, совсем другим. Неужели.

Мужчина встал из-за шахматной доски – негромко попросил партнёра подождать, тот кивнул – и подошёл к столу с водой у противоположной стены. Налил стакан. Встал рядом с Ниной у окна.

– Хороший вид, – сказал он по-мандарински. Спокойно, в пространство.

– Да, – согласилась Нина.

– Меня зовут Ли Мин, – сказал он. – Инженер. Шанхай. – Пауза. – Мы учились в одном городе. Я думаю.

Нина смотрела во двор.

– Я из Манилы, – сказала она.

– Конечно, – сказал Ли Мин. – Прошу прощения, я перепутал.

Он отошёл к шахматной доске.

Нина оставалась у окна ещё минуту. Он не сказал «я тебя знаю» – он сказал «я думаю». Он оставил ей выход. Это означало, что у него был мотив молчать. Мотив молчать у добровольца в секретной программе мог быть только один: он не хотел, чтобы операция была остановлена.

Это была информация.

В 11:20 Нина вернулась к Сунью.

Он передал ей носитель с данными – небольшую карту памяти, защищённую, стандарт военного класса. Нина взяла её, не проверяя при нём.

– Вопрос, – сказала она.

– Да.

– Третья группа. В перехваченных переговорах упоминалось, что они просили не закрывать программу. Срок их наблюдения истёк.

Сунь смотрел на неё. Он не удивился тому, что она знала о перехватах – или не показал, что удивился.

– Да, – сказал он.

– Почему они просили остаться.

– Потому что им лучше, – сказал Сунь. – И они знают, что если программа закроется – они потеряют возможность продолжать наблюдение, потеряют медицинскую поддержку. Часть из них – больные люди, которые впервые за годы чувствуют себя лучше. – Он помолчал. – Но это не вся причина.

– Остальная.

– Они хотят видеть, что будет дальше. – Сунь произнёс это просто, как очевидный факт. – Конструкции изменили их. Не только физически. Они думают иначе – быстрее, шире, с паттернами, которых раньше не замечали. Они хотят понять, куда это ведёт. – Пауза. – Это не зависимость. Это – интерес.

Нина записала это в блокнот – мысленно, потому что физический блокнот сейчас был неуместен. Интерес. Они хотят видеть, что будет дальше. Это было другим объяснением, чем то, которое она рассматривала. Это было честным объяснением.

– Их удерживают здесь силой, – сказала она. Не утверждение – проверка.

– Нет, – сказал Сунь. – Они могут уйти. Двое ушли на прошлой неделе – семейные обстоятельства. Мы помогли с транспортом.

– Отслеживаете их.

– Наблюдаем – с их согласия. По медицинскому протоколу.

Нина закрыла блокнот.

– Профессор Сунь. – Она произнесла это по-другому – не как инспектор, а просто. – Вы понимаете, что будет, когда эти данные попадут в Вашингтон.

Сунь посмотрел на неё долго.

– Я понимаю, что будут попытки остановить программу, – сказал он. – Юридические и, возможно, другие. – Он не отвёл взгляда. – Я понимаю, что меня, вероятно, арестуют. – Пауза. – Но данные уже существуют. Сто двадцать семь человек с измеримыми результатами уже существуют. Это нельзя засекретить так, чтобы это не вышло.

– Вы в этом уверены.

– Я в этом надеюсь, – сказал Сунь. И впервые за разговор в его голосе появилось что-то человеческое – не расчёт и не убеждённость, а просто усталость человека, который принял решение давно и с тех пор живёт с последствиями. – Это разные вещи.

В 12:45 группа разделилась для финального осмотра.

Так было по плану: Ямада остаётся у серверной для завершения копирования, Сантос проводит медицинские интервью с несколькими добровольцами для официального отчёта ВОЗ, двое других – проверка периметра и коммуникационной инфраструктуры. Нина перемещается между точками.

Гомез должен был остаться с Ямадой.

Нина проверила это в 12:50 – прошла мимо серверной, посмотрела через приоткрытую дверь. Ямада работал. Гомез стоял рядом. Оба на месте.