V

К полудню следующего дня они уже удивлялись, как вообще обходились без него. Он собирал дрова. Разжигал костры. Ухаживал за Симом, как няня: играл с ним, пел ему, помогал укладывать его спать, спал где попало, как маленькая собачка. Он даже помогал Сабре управлять упряжкой, меняя лошадей местами, ведь, в конце концов, в этом не было ничего сложного — нужно было лишь небрежно держать вожжи в пальцах, пока лошади медленно брели по прерии, миля за милей, миля за милей.

Янси обратил внимание на то, как резко изменился ландшафт, когда они покинули Канзас и въехали в Оклахому. «Оклахома, — объяснил он Симу, — это слово из языка чокто. Окла — люди. Хумма — красный. Красные Люди. Так они это называли, когда индейцы пришли сюда жить».

Внезапно и земля стала красной: красная глина, насколько хватало глаз. Реки и ручьи были окрашены в этот цвет, а на закате небо словно отражало его, так что порой глаза Сабры глаза горели от всего этого алого цвета. Когда тропа вела через расщелину в холме, кроваво-красная глина по обеим сторонам напоминала зияющую рану. Сабра съежилась от этого зрелища. Ей так хотелось зелени Канзаса. Небо над Оклахомой было не голубым, а стального цвета, и весь день над их головами висел медный лист сверкающей жести. Его блеск обжигал глаза.

Для ребёнка это было тяжёлое путешествие. Он то становился неуправляемым, то вялым. Он не мог бегать, за исключением тех моментов, когда они останавливались, чтобы разбить лагерь. Сабра, как ни странно, не обладала тем даром развлекать его, как Янси или даже Исайя. Исайя рассказывал ему сказки, которые были частью негритянского фольклора, передаваемого из уст в уста на протяжении многих лет. Как и песни, которые он пел, это были примитивные рассказы о горе и испытаниях угнетенного народа и их неизбежной награде в загробной жизни.

«И ангел говорит ему: „Моисей, поднимайся на этот трон и ешь, ведь ты голоден, и выпей, ведь ты изнываешь от жажды, и отдохни свои уставшие и болящие ноги…»

Но когда он ехал с отцом, он слышал захватывающие рассказы. Если это было незадолго до сна, после того как они поужинали пораньше, Янси неизменно начинал свой рассказ с волшебных слов: «Это было именно в такую ночь, как эта…»

За этим следовала легенда о зарытом сокровище. Испанские конкистадоры преодолевали утомительные мили по равнинам, прериям и пустыням, ведомые, возможно, ложными золотыми обещаниями какого-нибудь плененного индейца, жаждущего вернуться в далекий дом своего племени. Как и во всех недавно заселенных странах, здесь ходили сотни таких рассказов. Эта малонаселенная земля была ими полна. Чем беднее был социальный слой, тем ослепительнее казалось сокровище. Эти люди, с трудом добывавшие скудное пропитание на бесплодных равнинах, утешали себя рассказами о зарытом испанском золоте и драгоценностях. Ни один волосатый скваттер или поселенец в своей бревенчатой хижине с женой, кожей цвета пергамента кожей и кучей голявых малышей, не имел какой-нибудь истории о давно искомом сокровище. Сим слышал десятки таких историй, пока они с трудом пробирались по красной глине Оклахомы, переходили реки вброд, миновали небольшие заросли черного ясеня или тополя. Он был полон этих историй. Они стали для него такими же реальными, как сами реки и деревья.

Днём Янси рассказывал ему истории об индейцах. Он научил его названиям Пяти цивилизованных племён, и Сим запоминал сложные индейские слова и повторял их — чероки, чокто, крик, семинолы и чикасо. Он слышал индейскую историю не как рассказ о набегах, скальпировании, томагавках и там-тамах, а как сагу об обманутом и ущемлённом народе. Янси Крават нуждался лишь в слушателе. То, что этому слушателю было всего четыре года и он совершенно не способен был понять значение услышанного, не имело для Кравата никакого значения. Он рассказал мальчику ужасающую историю о «Тропе слёз» — о народе чероки, простом и оседлом народе, изгнанном из своих домов в Джорджии, как скот, через сотни миль равнин и прерий, чтобы погибнуть тысячами ещё до того, как они достигли выделенных им земель в Оклахоме, причём две тысячи солдат под командованием генерала Уинфилда Скотта подгоняли их ослабевающие шаги.

«Почему они заставили индейцев уйти?»

«Они хотели эту землю для себя».

«Почему?»

«Там был мрамор, золото, серебро, железо, свинец и огромные леса. Поэтому они отняли у них всё это и изгнали их. Они обещали им многое, а потом нарушили своё обещание».

Сабра была потрясена тем, как Сим пересказывал эту сагу, услышанную от других. Он рассказал ей обо всём этом позже, когда сел на сиденье рядом с ней. «Дядя Сэм — злой и подлый человек. Он отнял у индейцев все фермы, золото, серебро и бизонов, заставил их уйти, а они не хотели уходить, и поэтому ушли и погибли».

Он знал о Дэвиде Пейне больше, чем о Колумбе. Он был лучше знаком с Кваной Паркером, команчем, с Элиасом Будинотом и генералом Стэндом Уэйти, его брата — обоих чистокровных чероки, чем с именами Линкольна и Вашингтона.

Сабра, в свою очередь, взялась стереть это впечатление из сознания мальчика. «Индейцы — плохие люди. Они забирают маленьких мальчиков у их мам и никогда их не возвращают. Они сжигают дома людей и причиняют им вред. Они грязные и ленивые, и они воруют».

Она не была готова к истерическому всплеску протеста, который последовал в ответ на эти слова. Мальчик побледнел от ярости. «Это неправда. Ты лгунья. Я тебя ненавижу. Я не поеду с тобой».

Он даже приготовился спуститься через колесо повозки. Она схватила его одной рукой, резко встряхнула и дала пощечину. Он пнул её. Она остановила упряжку, натянула вожжи, перекинула его через колено и хорошенько отшлёпала. Сквозь слёзы он объявил, что сбежит, присоединится к индейцам и никогда не вернётся. Если бы она могла знать, что его дальнейшая жизнь будет сформирована рассказами Янси и этим происшествием, то, несомненно, её протесты были бы ещё более решительными, чем они были.

— Почему ты не можешь поговорить с ним о чём-нибудь, кроме этих грязных воров- индейцев? Думаю, ему есть чему поучиться об истории своей страны. Джордж Вашингтон, Джефферсон Дэвис и капитан Джон Смит…

— Ты имеешь в виду того, кто женился на Покахонтас?

— Честное слово, Янси, иногда я задаюсь вопросом, не…

— Что?

«О… — ничего».

Но зачастую дни были вполне весёлыми. Они вжились в рутину, приспособились к неудобствам. Сначала Сабра так мучилась от тряски повозки, что к вечеру становилась инвалидом. Янси научил её расслабляться; не напрягаться, сопротивляясь тряске повозки, а легко покачиваться в такт с ней. Уже на второй день её молодое тело привыкло к движению. Она даже начала получать от этого удовольствие, а в конце путешествия скучала по нему, как путешественник в море скучает по качке и наклонам корабля. К этому времени на ней было второе по качеству серое платье из шевиота, расстегнутое у горловины, а волосы были заплетены в длинную чёрную косу. Она выглядела как школьница. Она достала солнечную шляпку, которую одна из менее грозных Венаблс в шутку подарила ей на прощание, и носила её, чтобы защитить глаза от безжалостного блеска неба и равнины. Серая соломенная шляпка, с бархатным оборком и птичкой, покоилась в коробке в задней части повозки. Вид Сабры в этой прерийной пустыне, занятой домашним делом — вымешиванием миски теста для печенья, — никому не показался несообразным. Запасы хлеба быстро иссякли. Она пекла в маленькой переносной жестяной печи, которую Янси оборудовал для неё.

Что же касается самого Янси, то Сабра никогда не видела его таким счастливым. Он был неутомим, очарователен и разносторонний. Сама Сабра была очарована его рассказами о скрытых рудниках, испанских дублонах, железных сундуках, выпаханных ручным плугом какого-нибудь тощего поселенца, запряженного в спотыкающегося мула. Янси громко напевал отрывки ковбойских песен:

«Когда я был молод, я был беззаботным парнем,

Много веселья с девушками у меня было,

Каждый день я брал одну на прогулку,

И всегда одна была рядом со мной.

Я обнимал их и целовал просто так,

И не одной делал предложение,

Если здесь есть девушка, готовая поцеловать меня,

Она увидит, что я такой же молодой, как и раньше.

Эй, хлипкий хуп-ти-ду,

Как же я люблю петь для тебя.

О, я мог бы петь и танцевать от радости,

Если бы я был таким же молодым, как раньше».

Однажды они видели, как он забил гремучую змею до смерти своим повозковым хлыстом. Они отцепили лошадей, чтобы напоить их. Янси, с хлыстом в руке, отвел их к грязному ручью, а Сим прыгал и кричал рядом с ним. Его два ружья в кобурах лежали на земле вместе с ремнем, который он только что снял с талии. Сабра увидела толстую спираль, зловещую голову. Возможно, она это почувствовала. Она ужасно закричала, застыв на месте. Лицо мальчика было как маска ужаса. Янси размахнулся хлыстом — та тварь вытянула голову, он ударил снова, снова и снова, словно в приступе ярости. Она отвернулась, почувствовав тошноту. Кнут продолжал свистеть и хлестать. Свернутое в кольцо существо лежало, размотанное на ленты. Исайю, хотя он и побледнел от страха, всё же пришлось силой удерживать, чтобы он не бродился среди этой массы в поисках гремучих змей, которые, благодаря сочетанию заката и человеческой слюны, считались оберегом от практически всех известных человеку бедствий. У Сима всю ту ночь мучили кошмары, и он просыпался с криком.

Однажды они увидели фигуру одинокого всадника на фоне закатного неба. По непонятной причине фигура спешилась, постояла мгновение, быстро вскочила в седло и исчезла.

— Что это было?

— Это был индеец.

— Как ты это определил?

— Он спешился с противоположной стороны по сравнению с белым человеком.

В ту ночь не спала Сабра. Она крепко прижимала мальчика к себе. Каждый хруст веточки, каждый стук копыт лошади заставляли её в ужасе вскакивать.

Янси тщетно пытался её успокоить. «Индиец? И что с того? Индейцев нечего бояться. Уже давно».

Она вспомнила слова матери Бриджит. «Они ничем не отличаются. Они не изменились со времён Джошуа».

«Со времён чего?» Он был очень сонным.

«Джошуа».

Он ничего не мог в этом понять. Он снова заснул крепким сном, измученный дневным путешествием.

В Оклахоме в определённые периоды года ветер дует почти без перерыва. А когда идёт дождь, дороги превращаются в скользкие болота из смазанного красного теста, так что повозка одновременно проваливается и скользит. Два дня шёл дождь, и всё это время они с трудом продвигались вперёд, дюйм за дюймом. Сим завыл, Исайя превратился в дрожащий чёрный комок несчастья, а Сабра думала о своей постели с димити-простынями дома, в Вичите; о саду в прохладе вечера; о семье, собравшейся в столовой; о вкусной еде, непринуждённых разговорах, роскошном комфорте. «Хотите позавтракать в постели, мисс Сабра? Дождливое утро». »

В Пауни Янси заметил свежие следы оленя. Он оседлал лошадь и ускакал. До этого они ловили окуней в ручьях, а Янси подстрелил прерийных куропаток и перепелов, которых Сабра изящно приготовила на сковороде. Но это было их первое предчувствие крупной добычи. Сабра не испытывала страха от того, что осталась наедине с двумя детьми. Было середина дня.

Она была счастлива, спокойна. В этой жизни было что-то восхитительно отрешённое. Её чопорная девичья жизнь, которая, поскольку она продолжала жить в родительском доме, продлилась и после замужества, теперь осталась позади. Впереди её ждали всевозможные неизвестные ужасы и странности, но здесь, в дикой местности, она была в безопасности. Она правила своим маленьким миром. Её муж принадлежал только ей. Её ребёнок — тоже. Маленький чёрный мальчик Исайя был её рабом так же, как если бы Прокламации об освобождении рабства и не было. Здесь, в безграничной свободе прерий, она, по крайней мере временно, находилась вне досягаемости человеческого вмешательства.

Теперь она была рада этой неожиданной остановке. Вместе с Исайей они принесли воду из ручья, постирали несколько вещей и развесили их сушиться. Она искупала Сима. Нагрела воду для себя и с благодарностью приняла ванну. Она поручила Исайе собрать дрова для ужина, пока Сим играл в тени куста дуба. Она была совершенно спокойна. Она прислушивалась к звуку конских копыт, который должен был возвестить о триумфальном возвращении Янси. Она слышала, как Сим играл под деревьями, напевая себе под нос отрывок песни, которую ему научил Янси. Ей стало смутно казаться, что Янси уже давно должен был вернуться. Она тщательно расчесала волосы, наслаждаясь этим движением, закидывая их за голову и сильно наклоняясь вперед в той акробатической позе, которую требовала ее задача. Заплетя волосы, она решила оставить их длинной густой косой, спускающейся по спине. Смело завязав её ярко-красной лентой, она улыбнулась, представив, что скажет Янси. Она привела в порядок повозку. Теперь она, честно говоря, начала беспокоиться. Ничего не могло случиться. Конечно, ничего не могло случиться. А в другой части сознания ей казалось, что может случиться любая из дюжины ужасных вещей. Индейцы. Почему бы и нет? Какие-нибудь дикие звери в лесу. Переломы костей. Падение с лошади. Он может сбиться с пути. Представь, если ей придётся провести ночь в одиночестве здесь, на прерии, с двумя детьми. Вот и небольшая роща из кустарниковых дубов. На земле чуть дальше виднелась череда крошечных холмиков, плавно уходящих к горизонту — уходящих как раз настолько, чтобы скрыть всякие ужасы! Возможно, прямо сейчас какая-то голова лукаво выглядывает из-за края склона, пытаясь разглядеть что-нибудь.

Внезапно охватившая её паника заставила её выйти из повозки с ощущением, что ей нужны рядом свои близкие люди — Сим, Исайя — чтобы с кем-нибудь поговорить. Сима не было рядом, он не играл со своими камешками и веточками. Он ушёл с Исайей собирать дрова, хотя она ему это запретила. Исайя, с длинными руками, полными сухих веточек и мелких сучьев, как раз шел к повозке. Сима с ним не было.

— Где Сим?

Он бросил свою ношу, огляделся. — Я оставил его играть одного прямо здесь, когда пошёл за дровами. Разве он не в повозке?

— Нет. Нет.

— Может, он залез в другую повозку.

«Повозка?» Она подбежала к другой повозке, заглянула внутрь, позвала. Его там не было.

Вместе они заглянули под повозки, за деревья. Сим! Сим! Симаррон Крават, если ты прячешься, я накажу тебя, если ты не выйдешь сюда немедленно. В её голос вкралась пронзительная нотка ужаса. Она начала бегать туда-сюда, звать его. Она начала кричать его имя, и её голос гротескно срывался. «Цим! Цим!» Она молилась, бегая, бормоча про себя: «О Боже, помоги мне найти его. О Боже, не дай, чтобы с ним что-нибудь случилось. Дорогой Боже, помоги мне найти его… — Цим! Цим! Цим!»