IV

Малыш Сим вбил себе в голову, что это будет пикник. Он почувствовал запах выпекающихся пирогов и тортов; видел, как набивали корзины. Конечно, если бы не тот причудливый груз, которым были загружены обе повозки, это могла бы быть одна из тех неформальных прогулок в близлежащий лес, которые так любил Сим, где они обедали на свежем воздухе, разбивали лагерь у ручья, и ему разрешалось бегать босиком под прохладным неодобрительным взглядом своей аристократической бабушки. Фелис Венабл ненавидела любые формы пасторального досуга и одним взглядом могла причинить больше неудобств во время обеда на свежем воздухе, чем целый батальон красных муравьёв.

Неделя, предшествовавшая их отъезду из Уичито, была просто сумасшедшей. Фелис до последнего сопротивлялась отъезду и в конце концов приковалась к постели, угрожая скорой кончиной, что, однако, не возымело желаемого эффекта из-за того, что люди, которых, как предполагалось, должно было тронуть её бедственное положение, были слишком озабочены своими делами. Время от времени, заинтригованная стуком, суетой, криками, смехом, ссорами и всеобщим переворотом, сопровождавшим отъезд Крэватов, Фелис поднималась с постели и бледно бродила по дому, выглядя в своём белом халате из димити как желчный и растерянный призрак. Она отдавала приказы. «Возьми это. — Не бери это. Не может быть, чтобы ты оставила их здесь! Твоя собственная тётя Сара Монкриф дю Тисне вышила каждый дюйм этих вещей своими руками—

— Но, мама, ты не понимаешь. Янси говорит, что там почти нет светской жизни, а все довольно грубо и нестабильно—почти дико.

«Надеюсь, это не помешает тебе помнить, что ты — леди. Если, конечно, ты не собираешься стать одной из тех старух в солнечных чепчиках и без зубов, которые, судя по всему, так приглянулись Янси».

Так Сабра Крават взяла с собой в дикую местность на границе все те мелочи и изысканные вещи, которые диктовали ей её воспитание, недостаток опыта и южные семейные традиции. Дюжина серебряных ножей, вилок и ложек с узором «ДеГрасс»; да, к тому же, дюжина серебряных ложечек для кофе после ужина; серебряное блюдо для торта, очень красивая, поддерживаемая тремя массивными серебряными амурами в беззаботных позах; льняное белье, выпряденное вручную и украшенное монограммами в виноградных венках; множество белых муслиновых юбок с оборками, вышивкой и накрахмаленных, которые предстояло запачкать в красной глине западной грязи; её тяжелое чёрное шелковое платье из грогрена с тремя складками-коробками с каждой стороны, отделанное чёрной пасмантерией; её чёрная шляпа с пятью чёрными перьями ; её прекрасная зелёная монашеская вуаль; её тюлевый чепчик с маленькими розовыми цветочками; сорок банок варенья; её собственное кресло-качалка — дамское кресло, сиденье и спинка которого были модно обиты ярким брюссельским ковром. Было две повозки, накрытые брезентом и громоздкие. Посуда, сундуки, постельные принадлежности, ящики были аккуратно уложены в вместительном отсеке одной из них; типографское оборудование, надежно обвязанное и закреплённое, поместилось в другой. В этой повозке находились небольшой ручной печатный станок; две шестиколонные формы; стеллаж для шрифтов (его плотно прибили картоном, чтобы шрифты не высыпались); валики; запас бумаги; банка типографской краски, тубы с краской для печати, коробка с деревянными клиньями, используемыми для фиксации форм.

Для жителей Уичито не было ничего необычного в виде этих огромных крытых грузовиков, которые вскоре с грохотом устремятся к горизонту. Подобные им уже проложили немало колеи на прериях Канзаса. Колонна повозок прокладывала свой опасный путь на запад со времён старого испанского тракта, глубоко изрытого колдобами тяжёлых колёс мексиканских повозок. Те самые индейцы, которые торговали шкурами, мехом и людьми, использовали тропы белых людей для своих торговых путей. И всё же в этой небольшой экспедиции, отправлявшейся в путь, было нечто, в чём сочетались трагическое и нелепое. Мужчина — огромный, причудливый, непрактичный; женщина — сжавшая губы, ужасно решительная, с глазами, устремлёнными неподвижным, невидящим взглядом того, кто знает, что стоит лишь раз моргнуть — и слёзы хлынут потоком; ребёнок, выходящий из себя от волнения и нетерпения отправиться в путь. С того самого дня, когда Янси рассказал о «Бегстве», чёрный Исайя умолял взять его с собой. Получив отказ, он дулся целую неделю, а теперь его нигде не было видно.

Упакованные повозки стояли в ожидании перед домом Венаблов. Пожалуй, никогда в истории освоения Запада женщина не отправлялась в пионерский поход в таком наряде. Сабра всю жизнь управляла лошадьми; поэтому теперь она ловко перешагивала с земли на ступицу, со ступицы на верх колеса, устроилась на высоком сиденье повозки и взяла вожжи с ловкостью и внешним самообладанием. Её глаза были огромны, а бледное лицо стало ещё бледнее. На ней было прошлогоднее второе по качеству серое платье из шевиота, с подкладкой, косточками, баской и (хотя для того времени и простое) с плетением по всему лифу в виде замысловатого узора из завитков. Её серая соломенная шляпка была украшена лишь бархатным помпоном и птичкой. Её ноги, в высоких туфлях на пуговицах, с трудом доставали до пола повозки, поэтому в последнюю минуту из дома вытащили подножку и поставили так, чтобы она могла как следует удержаться во время долгой и изнурительной поездки. Этот предмет мебели не больше выбивался из окружающей обстановки, чем сама кучерша. Это была пухлая круглая подножка из красного дерева, обтянутая ярким гобеленом, который вышила бабушка Сабры, когда еще была прядильщицей . Узор из выцветших алых, жёлтых и синих цветов изображал, по-видимому, пару какаду, сражающихся в розовом кусте. Янси поднял Сима на сиденье с ситцевой подушкой рядом с Саброй. Его короткие ноги в сапогах с медными носками торчали прямо перед ним. Его тёмные глаза широко раскрылись от волнения. «Почему бы нам не поехать?» — требовал он снова и снова, почти криком. Он кричал лошадям, как слышал, что делают возчики. «Вперед, сюда! Вперед! Вперед!» Его бабушка и дедушка, взиравшие на них с внезапной мукой на лицах при виде этой маленькой экспедиции, действительно отправляющейся столь нелепо в неизвестность, перестали существовать для Сима. Пока Сабра вела одну повозку, а Янси — другую, мальчик перемещался между ними на протяжении всего долгого пути, проводя утро на сиденье рядом с матерью, а послеобеденное время — рядом с отцом, с перерывами на дремоту, свернувшись калачиком на подстилке в задней части повозки. Весь первый день с ним было ничего не поделать. Он кричал: «Гиддап! «Хо-о! Ги-оп!» до тех пор, пока не охрип, останавливаясь лишь для того, чтобы стрелять в воображаемых медведей, пантер, диких кошек и индейцев, и в целом доведя себя до такого состояния возбуждения и истощения, что у него заблестели глаза, поднялась температура, и впоследствии ему пришлось с большим трудом давать касторовое масло.

И вот, с рывком, грохотом и громким стуком копыт обе повозки тронулись с места. У Сабры едва хватило времени на один последний отчаянный взгляд на отца и мать, на младших Венаблсов, собравшихся в кучу, на чёрные лица слуг, у которых, казалось, все глаза вылезли из орбит. Она была так занята лошадьми, Симом, настолько переполнена головокружительной смесью страха, восторга и какого-то охваченного ужасом счастья, что забыла обернуться и оглянуться, как она намеревалась, словно героиня мелодрамы, на большой белый дом, на живую изгородь, на прекрасный неухоженный сад, на три огромных вяза. Позже она упрекнула себя за это. И она говорила мальчику, в этой голой, бездеревной уродливости города, ставшего их домом: «Сим, ты помнишь желтые и фиолетовые флажки, которые появлялись первыми весной во дворе?»

«Каком дворе?»

— Во дворе у бабушки, там, дома.

— Нет.

— Ой, Сим!

Казалось, что жизнь мальчика началась именно с этой поездки. Четыре предыдущих года его существования словно были стерты из его памяти, как вчерашнее задание с грифельной доски. Сидя рядом с отцом на высоком сиденье повозки, его жаждущий маленький ум впитывал рассказы, которые навсегда стали частью его сознания и повлияли на всю его жизнь.

Они выехали рано утром. К десяти часам глаза мальчика тяжело закрывались от сна. Он упрямо отказывался лечь на матрас внутри большей повозки; отрицал, что ему хочется спать. Сабра уговорила его свернуться калачиком на сиденье повозки, положив голову ей на колени. Она держала вожжи в одной руке; другой рукой обнимала ребёнка. Было жарко, тихо и сонно. Полдень наступил с удивительной быстротой. Они взяли с собой драгоценный бочонок с водой и запас еды, которого, как они полагали, хватит на большую часть пути — соленое свинину, пироги с мясным фаршем и яблочные пироги, хлеб, пончики — но их аппетит был огромным. В полдень они остановились и пообедали в тени. Сабра готовила еду, пока Янси ухаживал за лошадьми. Сим, теперь уже полностью проснувшийся и отдохнувший, с аппетитом ел вместе с ними жареную соленую свинину и картошку, вареные яйца и пирог с фаршем. Ему даже дали один из драгоценных апельсинов, которыми его бабушка и дедушка снабдили его на путь. Всё было очень весело, уютно и непринуждённо. Как бы коротким ни было утро, день почему-то тянулся бесконечно. Сабра начала ужасно уставать, её сковало. Мальчик заныл. Было середина дня, и стояла жара; наступил поздний день; и тогда яркий закат на западе начал раскрашивать небо. Янси, ехавший в повозке впереди, остановился, огляделся, вышел, привязал свою упряжку к одной из группок тополей.

— Мы разбиваем лагерь здесь, — крикнул он Сабре и подошёл к её повозке, готов поднять её и мальчика. Она была скованной, совершенно измученной. Она тупо уставилась на него, а затем оглядела окрестности.

— Разбивать лагерь?

— Да. На ночь. Пойдем, Сим. — Он одним ловким движением снял мальчика с повозки.

— Ты имеешь в виду на ночь? Спать здесь?

Он был совершенно деловит. — Да. Это хорошее место. Вода и деревья. Я разведу костёр, пока ты успеешь сказать «Джек Робинсон». А где, по-твоему, ты собиралась спать? Дома?

Почему-то она об этом не задумывалась. Она не верила в это. Спать на улице вот так, под открытым небом, с одним лишь верхом повозки вместо крыши! Всю свою аккуратную, традиционную жизнь она спала в кровати с балдахином из швейцарского кружева, с тюлевыми занавесками и льняными простынями, сладко пахнувшими солнцем и свежим воздухом.

Янси начал разбивать лагерь. Обязанности этого нового образа жизни уже стали для него привычными. Нужно было собрать дрова, разжечь костёр, вскипятить воду. Сим, теперь уже полностью проснувшийся, побежал следом за отцом и матерью. Мясо начало аппетитно шипеть на сковороде. Изысканный аромат кофе взбодрил их, обещая заряд бодрости.

— Тот рулон ковра, — крикнула Сабра, занятая у костра, Янси, стоявшему у повозки. — Под сиденьем. Я хочу, чтобы Сим сел на него… земля может быть влажной…

Внезапный крик Янси. Визг ужаса из свертка с ковром в его руках — свертка, который вдруг ожил и зашевелился. Янси с ругателью уронил его. Свёрт лежал на земле мгновение, тяжело дыша, затем начал разматываться, пока трое смотрели на него с широко раскрытыми от удивления глазами. Чёрная лапа, мохнатая голова, морда с широко раскрытой пастью и белыми глазами. Чёрный Исайя. Он нашёл способ отправиться с ними на Индейскую территорию.