III

Индейцы не были чем-то новым для жителей города Уичито. Сабра видела их всю свою жизнь. Когда Циму было три года, его подняли на руки отец, чтобы он мог понаблюдать за прохождением большого отряда индейцев во время одного из их ежегодных паломничеств. Он, конечно же, играл в индейцев, похлопывая себя по губам, чтобы имитировать индейский крик-йодль. У него был военный головной убор из куриных перьев, пришитых к краю длинной полоски красного ситца.

Дважды в год, в сопровождении старого генерала «Булла» Пламмера, индейцы проносились по улицам Уичито в своих праздничных нарядах — с перьями, бусами, одеялами, цепями — представляя собой великолепное зрелище. Впереди и сзади них виднелся успокаивающий синий цвет армейской формы Соединённых Штатов, которую носил Канзасский полк из Форт-Райли. Все жители Уичито, хотя и привыкли к ним, выбегали посмотреть на них из дверных проёмов магазинов, офисов и кухонь. Мужчины, воины, вожди, индианки, дети; вигвамы, столбы, кастрюли, собаки, пони — кавалькада пронеслась по тихим солнечным улицам этого среднезападного городка, словно яркий цветной фриз на фоне унылой однообразия прерий.

Поздней весной, скорее всего, это были шайены, направлявшиеся на север из своей резервации на Индейской территории, чтобы навестить своих родственников — сиу в Дакоте. Поздней осенью это были сиу, скакавшие на юг, чтобы ответить на визит шайенов. Оба этих племени были «конными индейцами» и принадлежали к племенам равнин; они часто навещали друг друга и были такими же болтливыми и общительными, как старушки на веранде отеля. Обычно они останавливались в пути, чтобы разбить лагерь на ночь за пределами города. Хотя за ними пристально следили военные, им обычно удавалось «по-дружески» присвоить всё, к чему только могли дотянуться — кур, бельё, неосторожно оставленное на веревке, даже одежду с пугалов в поле.

В течение всего года на улицах города всегда можно было увидеть небольшие группы индейцев — каусов, осейджей и понкасов. Они приезжали на пони или в повозках из своих резерваций; покупали бекон, ситцевую ткань, виски, если удавалось его достать. Их можно было увидеть, сидящими на корточках в пыли солнечной улицы, молчаливыми, с темными глазами, отстранёнными. Казалось, они изучают проходящих мимо горожан. Двигались только их глаза. Их одежда представляла собой смесь дикости и цивилизации. Особенно осейджи цеплялись за свои одеяла. Брюки, куртка и даже шляпа могли быть выполнены в традиционном стиле белых. Но поверх всего этого осейджи носили свои полосатые одеяла ярко- оранжевого, пурпурного и красного цветов. Словно они бросали белым вызов, не позволяя отнять у них этот последний знак принадлежности к своей расе.

К этому моменту они казались уже достаточно запуганным народом; грязным, униженным. Со времени резни Кастера в 1876 году их довольно основательно заставили подчиниться. Лишь изредка от какой-то группы из них, казалось, исходила угрюмая, неугасаемая ненависть. У неё не было чёткого выражения. Её не было в их осанке; нельзя было сказать, что она проглядывала из мёртвых чёрных индейских глаз, и её не было нигде на неподвижном лице, похожем на пергамент. И все же где-то в сердце этой умирающей расы тлела черная, неумолимая обида.

Так или иначе — в школе, из книг и газет того времени, из разговоров отца с мужчинами и женщинами его поколения Сабра почерпнула обрывки информации об этих молчаливых, ленивых, но зловещих фигурах. Она была удивлена — даже не могла поверить — пристрастному отношению своего мужа к краснокожим. Это была одна из его нелепостей. Казалось, он действительно считал их людьми.

У него самого наворачивались слёзы, когда он говорил об этом пятне на южной цивилизации — «Тропе слёз», в ходе которой чероки, мирное и привязанное к родному краю индейское племя, были вырваны из земли, которую правительство предоставило им по клятвенному договору, и отправлены в дальний поход, который из-за холода, голода, лишения крова и душевной боли был отмечен белеющими костями от Джорджии до Оклахомы. У Янси и старого Льюиса Венабла давно затянулась ссора по поводу отношения штата Миссисипи к чокто и жестокости штата Джорджия по отношению к чероки.

«О, эти договоры!» — презрительно фыркнул тесть Янси, возмущённый какой-то язвительной редакционной статьёй, которой Янси оживил страницы газеты «Вичита Вигвам» (Wichita Wigwam). «С дикарями не заключают договоры — и не рассчитывают их соблюдать».

«Вы называете чокто, криков, чикасо, чероки и семинолов дикарями! Это же Пять цивилизованных племён! У них были свои законы, у них была своя религия, они возделывали землю, они были мирными, семейными, мудрыми. Вы бы назвали вождя Апушматаху дикарем?»

«Конечно, сэр! Безусловно».

«А как насчёт Секвойи? Джона Росса? Стэнда Уэйти? Квана Паркера? Они были мудрыми людьми. Великими людьми».

«Дикари, в жилах которых течёт достаточно белой крови, чтобы сделать их вождями своих тупоумных, чистокровных братьев. Крики, сэр» (он произнёс это как «су»), «вступали в смешанные браки с неграми. То же самое делали чокто и семинолы там, во Флориде».

Янси улыбнулся своей обаятельной улыбкой. «Я понимаю, что хотя вы, южане, и не вступали с ними в брак…»

«Брак, сэр, — это одно. Природа, сэр, — это другое. Далеко не стоит заключать с этими существами договоры и отдавать им ценные американские земли, чтобы они называли их своими…»

«Которые и так принадлежали им, пока мы их у них не отняли».

«…— я был бы за их истребление каким-нибудь гуманным, но эффективным способом. Они — нарыв на благородной груди в остальном здорового правительства».

«Сейчас это делается так же эффективно, как только можно было бы пожелать, хотя, возможно, и с небольшим недостатком в плане гуманности».

Сабра слышала много подобных разговоров и от своих родителей ещё до того, как Янси появился в её жизни. Она слышала об этом и в школе. Там подчеркивали их дикость и коварство; их трагедию замалчивали или едва затрагивали. Сабра, если она вообще о них задумывалась, считала их грязными и бесполезными двуногими животными. В детстве она училась в школе, которой руководили сестры Лоретто под юрисдикцией отцов-иезуитов. В начале истории Канзаса, задолго до появления Сабры, эта школа начиналась как миссионерская, и неутомимые иезуитские священники путешествовали по стране верхом, преодолевая утомительные и опасные мили по прериям, чтобы обратить индейцев в христианство. Мать Бриджит, сильная, полная женщина, которой уже перевалило за шестьдесят, проницательная, властная, но при этом странно детская, пришла в миссию девочкой, только что закончившей новициат, в те дикие и суровые времена Канзаса. Она видела, как волы тащили местный жёлтый известняк, из которого было построено здание; она знала, что такое страх перед ножом для снятия скальпа; своими большими, ловкими, странно мужественными руками она посадила первые молодые фруктовые деревья, огород и цветочный сад, которые теперь процветали в окружающей изгороди из осейджа; она руководила возведением самой этой величественной изгороди из прочной, но гибкой древесины, которую французские пионеры- исследователи называли «bois d’arc», потому что в давние времена индейцы изготавливали из него свои луки. Затем жители Канзаса исказили это слово, и теперь эта древесина была известна как «бодарк». В те времена миссия была индейской школой с постоянно меняющейся посещаемостью. В один день там могло быть сорок пар любопытных, безжизненных чёрных индейских глаз, устремлённых на букварь по чтению, письму или арифметике; а на следующий — ни одного. Племя отправлялось в гости к соседнему дружественному племени. Мужчины и женщины, пони, собаки и дети — все они отправлялись в гостевую поездку: осейджи навещали кау, а кау — квапау. В других случаях их отсутствие могло означать нечто более зловещее — назревающее восстание или нападение на вражеское племя. У матушки Бриджит были ужасающие истории. Она даже могла отпускать мрачные шутки о тех давних временах. «То были времена, от которых волосы вставали дыбом», — говорила она (это был её любимый каламбур), «во многих смыслах, как мог бы подтвердить любой бедный белый поселенец, у которого ножом сняли скальп». » Она научила индейских девочек шить, променять вигвамы на хижины, носить солнечные чепчики и говорить о своих душах и земных бедах Великому Отцу по имени Бог, который был гораздо могущественнее Солнца, Дождя и Ветра, которым они приписывали такую силу. Все это они делали с радующей послушностью неделями, а то и месяцами, после чего выяснялось, что они хоронили своих умерших под хижинами, снимая с пола достаточное количество досок, чтобы выкопать могилу, аккуратно укладывая брусья на место, а затем покидая хижины, чтобы снова жить на открытом воздухе, возвращаясь при этом к одеялам и устраивая сложные умилостивительные церемонии в честь различных богов стихий. Мать Бриджит (тогда ещё сестра Бриджит, с румяными щеками в своей косынке, чьи четки стучали, упорно борясь с вероломством дикарей) и другие сестры из Лоретто были вынуждены начинать всё сначала.

Всё это осталось в прошлом. Индейцев согнали в резервации на Индейской территории. Мать Бриджит и её помощницы учили вышиванию, музыке и другим дамским навыкам молодых дам из знати Вичита, носивших чепчики и перчатки. Живая изгородь из осейджа теперь защищала чопорных и послушных барышень там, где когда-то пыталась сдержать диких обитателей прерий. Дикие обитатели теперь казались достаточно ручными, согнанными в свои резервации, со сломленным духом и уничтоженной гордостью.

Сабра привязала своего ситцевого пони к фаэтону (теперь, став зрелой женщиной, ей уже не приличало ездить на нём, как раньше, по ухабистым прерийным дорогам, а её чёрные волосы, заплетенные в длинную густую косу, развевались в такт ударам жёстких копыт). Мать Бриджит находилась в огороде миссии, наблюдая за сбором больших розовых стеблей позднего баклажана. Подол её монашеского одеяния был небрежно задрапирован над туфлями на ремешках, испачканными мягкой глинистой почвой огорода.

«Индианская территория! А что на это скажет твоя мама?»

«Она в ярости».

— Ты хочешь поехать?

— О, да, да! — А потом поспешно добавила: — Конечно, мне не хочется расставаться с мамой и папой. Но в Библии сказано: «Куда бы ты ни пошел…»

— Я знаю, что сказано в Библии, — проницательно перебила старая монахиня. — Почему он хочет поехать… Крэват?

Сабра сияла от гордости. «Янси говорит, что это шанс построить империю на последнем диком рубеже Америки. Он говорит, что законодатели этой территории смогут извлечь уроки из ошибок других штатов, так что когда Индейская территория однажды станет штатом, она будет знать, в чём потерпели неудачу другие штаты, и, зная… мы… сможем избежать ловушек…»

— Чепуха! — перебила мать Бриджит. — Он едет ради приключений. Они всегда так делали, какими бы оправданиями ни прикрывались, от Святого Грааля до калифорнийских золотых приисков. Разница в Америке в том, что женщины всегда ехали вместе с ними. Когда читаешь историю Франции, то как будто заглядываешь в замочную скважину спальни. История Англии — это рыцарский турнир. Женщины, похоже, всегда были похожи на Элейн и страдали анемией. Когда леди Гвиневера прикрепляла бантик к рукаву своего рыцаря, ну, на этом её дело на день было сделано. Он мог ускакать на смерть, а она оставалась дома и вышивала гобелен. Но здесь, в этой стране, Сабра, девочка моя, женщины — вот кто на самом деле рубил дрова и носил воду. Тебе стоит это запомнить».

«Но ведь именно это и сказал Янси. Точно так же».

«Неужели! » Она встала и освободила пышные складки юбки от поясного шнурка, который служил для того, чтобы поднять её над влажной землёй. Она повысила голос, отдавая приказ фигуре, склонившейся над грядкой с баклажанами. «Хватит, сестра Нора, хватит. Скажи сестре Агнес, чтобы сахара было побольше и не так, как в прошлом пироге, от которого сжимается рот». Она повернулась к Сабре. «Когда ты выезжаешь? Как будешь добираться?»

«В следующий понедельник. Две повозки. Одна с типографским оборудованием, другая с домашней утварью и постельными принадлежностями. Янси настаивает, чтобы мы взяли с собой пружины для моей кровати — прямо из нашей кровати здесь, уложенные в повозке».

Мать Бриджит, казалось, не слышала. Она смотрела через сад туда, где прерия встречалась с небом. Ее глаза за очками в стальной оправе видели зрелище, о котором Сабра и не подозревала. — Итак. До этого дошло. Они всё-таки открыли её для белых — землю, которая должна была принадлежать индейцам навсегда. «Пока растёт трава и текут реки». Так гласил договор. Хм. Ну, что же будет дальше!

«О, индейцы…» — сказала Сабра. Ее тон был таким, как будто она говорила о прерийных собачках, семилетних саранчовых нашествиях или любой другой подобной западной напасти.

«Я знаю», — сказала мать Бриджит. «Их не изменишь. Никто не знает этого лучше меня. У меня в школе уже два года подряд учатся индейские девочки. Мы учили их мыться каждый день; они учились шить, вышивать, готовить, читать и писать. Их учили вязанию из шерстяной пряжи, коралловому рукоделию, рисованию и даже живописи и вокалу. Они изучали Евангелие Сына Божьего. Они уходили отсюда такими же опрятными, милыми и воспитанными, как любая девушка, которую только можно себе представить. А через две недели я слышала, что они вернулись к своим одеялам. Говорите, что хотите, но чистокровные индейцы сегодня находятся примерно там же, где и до Джошуа. Ну…»

Сабре всё это было немного скучно. Она пришла в старую миссию не для того, чтобы слушать рассказы об индейцах. Она пришла попрощаться с матерью Бриджит, чтобы та уделила ей внимание и восхищалась ею. Разве она не собиралась стать такой же пионеркой, о каких пишут в книгах?

«Мне пора, дорогая матушка Бриджит. Я только на минутку заглянула… столько дел». Она была слегка разочарована театральностью этого визита.

«У меня для тебя кое-что есть. Пойдем». Она прошла впереди через сад, по песчаниковым плитам крыльца, в полумрачный, прохладный и с запахом затхлости зал миссии. Она оставила Сабру там и быстро ушла по коридору. Сабра ждала, благодарная за это тенистое убежище после жары канзасского солнца. Она знала этот зал и голые светлые комнаты, выходящие из него, с самого детства. К её носу донёсся аромат хрустящей корочки пирога: конечно же, это была корочка, в которую должны были положить сочный ревень. Где-то за поворотом коридора раздался звук открывающейся и закрывающейся тяжелой двери — щелчок, глухой стук. Она никогда не видела комнату матери Бриджит. Никто не видел. Сабра задумывалась об этом. Сестры Лоретто ничего не владели. Таково было правило Ордена. Притяжательное местоимение первого лица они никогда не употребляли. Сабра вспомнила, как однажды утром сестра Инночента вбежала в комнату в сильном смятении. «Наш розарий!» — воскликнула она. «Я потеряла наш розарий!» Нитка молитвенных бус, которую она всегда носила на талии, каким-то образом соскользнула или порвалась и пропала. Они ничего не оставляли себе. В их руки попадали странные, а порой и прекрасные вещи, от которых они немедленно избавлялись. Сабра видела, как мать Бриджит расставалась с причудливыми предметами. Однажды это был нож для снятия скальпа с коричневыми пятнами, похожими на ржавчину, но не являющимися ею; в другой раз — дощечка для переноски младенцев племени осейдж с ярким и искусно вышитым бисером кармашком, в котором какая-то индианка носила своих детей, привязанных к своей неутомимой спине. Там висел девиз, вышитый яркими шерстяными нитками рукой какой-то полной надежды эмигрантки из Новой Англии много лет назад. Его завитые буквы гласили: «Музыка обладает чарами, умиротворяющими дикое сердце». Его нашли висящим на стене чуть выше аккуратного маленького салонного органа в хижине поселенца, чья молодая жена и дети были убиты во время внезапного восстания индейцев в его отсутствие.

Внезапно, пока она ждала там в тишине старого здания, Сабру накрыла огромная волна ностальгии по тем самым местам, которые она покидала. Ей казалось, будто она уже оставила позади все эти знакомые вещи своего детства: ситцевого пони и маленький желтый фаэтон; прямоугольник канзасского солнца, неба и сада, видневшийся через дверной проем миссии; запахи, звуки и безопасность самого этого прочного каменного здания. Её потряс ужас. Индейская территория! Индейцы… да как же она может поехать туда жить? Жить там навсегда, до конца своих дней. Её муж, Янси Крават, вдруг стал для неё чужим, незнакомцем, ужасным человеком. Она была Сабра Венабл, Сабра Венабл, здесь, в безопасности, в школе миссии. Она не поедет. Её мать была права.

Открылась дверь в конце коридора. Появилась огромная фигура матушки Бриджит, заполнившая прямоугольное окно и заслонившая солнечный свет. В руках у неё был толстый рулон ткани. «Вот», — сказала она и повернулась, чтобы свет осветил его. Это было одеяло или покрывало, сотканное в виде блочного узора из белого и глубокого, яркого синего. «Это чтобы согреть тебя и маленького Сима в повозке по дороге в индейскую территорию. Я сама соткала его на ручном ткацком станке. Оно не изнашивается. Синий цвет — индейский краситель, и ничто не сможет его выцветить. Ты отправляешься в дикую местность. Но в этом синем цвете есть что-то такое, что делает любую комнату пригодной для жизни, какой бы пустой и уродливой она ни была. Если там тебя спросят, что это такое, скажи им, что это гобелен из Канзаса».

Она прошла с Саброй к фаэтону и достала из вместительного кармана, спрятанного в складках своего платья, маленькое алое июньское яблоко для пони. Сабра быстро поцеловала мать в обе пухлые щеки, запрыгнула в повозку и уложила сине- белое одеяло на сиденье рядом с собой. Её лицо комично скривилось — лицо маленькой девочки, которая притворяется, что не плачет. «Прощай», — сказала она и с удивлением обнаружила, что её голос был не более чем шепотом. И тут, очень жалея себя, она начала плакать, не сдерживаясь, даже когда деловито взяла вожжи в свои сильные молодые пальцы.

Мать Бриджит подошла ближе к рулю. «Всё будет хорошо. Для тех, кто приезжает сюда, не бывает новой страны. Они привозят с собой свои обычаи и свои вещи и делают её похожей на старую так быстро, как только могут».

«Я беру с собой свою фарфоровую посуду, — прошептала Сабра сквозь слёзы, — и моё прекрасное бельё, и набор для камина, который кузен Дабни подарил мне на свадьбу, и моё собственное кресло-качалку, и мою шелковую блузку цвета вина, и несколько черенков из сада, потому что Янси говорит, что там почти ничего не растёт».

За очками глаза мудрой старой монахини были полны сострадания. «Это будет замечательно». Она смотрела, как пони в ситцевой упряжи и фаэтон уезжают по пыльной канзасской дороге. Она повернулась к дому миссии. Четки зазвенели. Радуйся, Мария, полная благодати …