«Вот мы и шли: девушка слева от меня, старый житель равнин — справа. 11:45. Вдоль границы стояли солдаты, в одной руке у них были ружья, в другой — часы. Эти последние пять минут казались вечностью; и, что забавно, они затихли так, что не было слышно ни звука. Прислушивались. Последнюю минуту я пережил как вечность. Двенадцать часов. Раздался рев, заглушивший треск выстрелов солдат, стрелявших в воздух в знак полудня и начала «Бега». Были видны клубы дыма от их ружей, но звука не слышно было. Тысячи людей хлынули через границу. Это было похоже на воду, хлынувшую через прорванную плотину. Начался рывок, и кто не успел — тому конец. Мы пронеслись по прерии в облаке чёрной и красной пыли, которая за минуту покрыла наши лица и руки, так что мы выглядели как чёрные демоны из ада. Мы помчались вниз по старой грузовой тропе, представлявшей собой две колеи шириной по футу каждая, вытоптанные в прерийной почве. Старик на своём пони держался в одной колее, девушка на своём чистокровном — в другой, а я на своём «Белой Лапе» — на приподнятой полосе посередине. Первая половина мили прошла почти как гонка «шея в шею». Старик кричал, махал одной рукой и как-то удерживался. Он хлестал пони фляжкой по бокам. Затем он начал отставать. В следующий момент я услышал ужасный крик и громкие возгласы позади себя. Я бросил быстрый взгляд через плечо. Пони старого жителя равнин споткнулся и упал. Его фляга разлетелась на куски, шестизарядный револьвер улетел в другую сторону, а он сам растянулся во весь рост в колеи тропы. В следующее мгновение его скрыла буря топающих копыт, летящей грязи, пепла и колес повозок».

Драматическая пауза. Блэк Исайя висел на своем сиденье, как обезьяна на ветке. Его «аспарагусовый шуфлай» безжизненно свисал. Лица вокруг стола напоминали воздушные шары, привязанные к одной нити. Они качались то в одну, то в другую сторону в такт шагам Янси Кравата, когда тот шагал по комнате, развевая полы своего пальто «Принц Альберт». В эту сторону — лица повернулись к серванту. В ту сторону — они повернулись к окнам. Янси удерживал этот короткий момент тишины, словно драгоценный камень в оправе из лиц. Голос Сабры Крават, высокий и резкий от напряжения, разорвал тишину.

«Что случилось? Что случилось со стариком?»

Гибкие руки Янси взметнулись в жесте неизбежности. «О, его затоптали до смерти в безумной толпе, которая набросилась на него. Сумасшествие. Они не смогли остановиться из-за одноногого старого бородача с квартовой фляжкой».

Из благовоспитанного шепота ужаса, поднявшегося теперь вокруг стола Венаблов, выделился голос Фелис Венабл, резкий и полный неодобрения. «А девушка. Девушка с черными…» Не смогла договорить. Южанка.

«Девушка и я… забавно, я так и не узнал её имени… — шли впереди, потому что держались старой тропы, пусть и изрытой колеями, вместо того чтобы прокладывать путь через прерию, которая к этому моменту уже выходила за пределы выжженной зоны и была покрыта густым покровом синестебельной травы, местами достигавшей почти шести футов в высоту. Лошадь могла пробираться через неё только медленным шагом. Эта травяная джунгли в тот день помешала многим гонщикам выиграть свой участок.

«Девушка ехала прямо за мной. Тот чистокровный жеребец, на котором она скакала, был создан для скорости, а не для дистанции. Скаковая лошадь, чистокровная. Я слышал, как он тяжело дышал. Его тренировали на короткие рывки. Мой индейский пони как раз набирал второе дыхание, когда её лошадь перешла на рысь. Мы прошли уже почти шестнадцать миль. К тому моменту я уверенно лидировал, а девушка ехала следом. Она низко прижалась к его шее, как жокей, и я слышал, как она разговаривала с ним — тихо, ласково и воодушевленно, словно он был человеком. Теперь мы значительно опережали всех. Мы оставили остальных позади: сотни людей шли в ту сторону, сотни — в эту, разбегаясь на многие мили по прерии. И тут я увидел, что впереди прерия горит. Высокая трава пылала. Свободной оставалась лишь узкая тропа, по которой мы мчались галопом. По обе стороны от нее возвышалась стена пламени. Какой-то подлый «Сонер», пробравшийся впереди «Ран», устроил пожар, чтобы отпугнуть «Бумеров» и оставить землю себе. Сухая трава горела, как пропитанная маслом бумага. Я обернулся. Девушка была там, её скакун спотыкался, то останавливался, то снова мчался, а голова его теперь безвольно свисала. Я увидел, как она помахала рукой. Она приближалась. Я сдернул шляпу и накинул её на глаза Уайтфуту, пришпорил его, прижался к седлу, закрыл глаза, и мы помчались по тропе в эту печь. Жарко! Это был ад! Треск и хруст по обеим сторонам напоминали залп. Я чувствовал запах подпалённых волос на боках мустанга. Мои собственные волосы тоже подпаливались. Я чувствовал, как пламя лижет мои ноги и спину. Ещё сто ярдов — и ни лошадь, ни я не выжили бы. Но мы вырвались на открытое место, задыхаясь, ослепшие и полузадохнувшиеся. Я посмотрел вниз по полосе пламени. Девушка висела на шее своей лошади. Её тюбетейка была надвинута на глаза. Она пробиралась сквозь заросли. Я знал, что моя земля — тот участок, ради которого я прошел через ад, — находилась не дальше чем в миле впереди. Я знал, что, задержавшись здесь, я, скорее всего, получу пулю в лоб, ведь тот «Сонер», который устроил этот пожар, наверняка притаился где-то в высокой траве, готовый убить любого, кто попытается заявить права на его землю. Я начал задаваться вопросом: не направляется ли эта девушка в тот же участок, куда направлялся я. Я решил, что, женщина она или нет, это гонка, и черт заберет того, кто отстанет. Моя бедная маленькая лошадка кашляла, чихала и дрожала. Её скакун, должно быть, был готов упасть. Я развернулся и поехал дальше. Я всё думал о том, как, когда доберусь до ручья Литтл-Беар, омою нос и морду моего маленького мустанга, а также его бедные, тяжело дышащие бока, и о том, что не должен позволить ему пить слишком много, как только он опустит морду в воду.

«Прямо перед тем, как я добрался до места, к которому направлялся, мне пришлось свернуть с тропы и ехать поперек прерии. Впереди я видел рощу вязов. Я знал, что ручей был неподалеку. Но прямо перед тем, как я до него добрался, я наткнулся на одну из тех глубоких балок, которые часто встречаются на равнинах. Это дело рук засухи — сначала трещина в сухой земле, которая с каждым дождем расширяется, пока не превращается в небольшой каньон. Ширина этого была почти десять футов, и он был глубоким. Насколько я мог видеть, обойти его было некуда, а времени на поиски обходного пути не было. Я приказал Уайтфуту прыгнуть, и, боже мой, он преодолел его, приземлившись на другой стороне с запасом едва ли в один дюйм. Я услышал дикий крик позади себя. Я обернулся. Девушка на своей измученной скаковой лошади пыталась перепрыгнуть через овраг. Он действительно перепрыгнул — чистокровный и благородный, этот конь, — но приземлился на колени прямо на дальнем краю, перевернулся и скатился по склону оврага в канаву. Девушка отбросила себя в сторону. Моя участок находился в пятидесяти ярдах оттуда. Так же как и девушка со своей умирающей лошадью. Она лежала там, на прерии. Когда я помчался к ней — мой собственный бедный маленький конь к этому моменту уже почти выдохся — она с трудом поднялась на колени. Я и сейчас вижу её лицо, чёрное от пепла, сажи и грязи, волосы, рассыпавшиеся по плечам, кровоточащую щеку, ударившуюся о камень при падении, разорванные чёрные колготки и сползшую короткую юбку. Она как бы приподнялась и огляделась по сторонам. Затем, ещё до того как я до неё добежал, она шатаясь поднялась на ноги и стояла, покачиваясь, откидывая волосы с глаз, как человек, только что проснувшийся. Она указала вниз по оврагу. По чёрному лицу у неё текли слёзы.

«“Застрели его!” — сказала она. “Я не могу. У него сломаны обе передние ноги. Я слышала, как они хрустнули. Застрели его! Ради Бога!”

«Я слез с лошади и спустился к краю оврага. Там лежало животное: глаза у него были совсем белые, бедные ноги поджаты под себя, бока черные и липкие от пота и грязи. Он был, конечно же, прикончен. Я достал свой шестизарядник и прицелился прямо между глаз. Он один раз лягнул ногой, как бы подпрыгнул — или попытался, — а потом замер. Я постоял там минуту, чтобы посмотреть, не нужно ли ему еще одного выстрела. Он был таким отважным, что, в каком-то смысле, я не хотел давать ему больше, чем было необходимо.

«Потом что-то заставило меня обернуться. Девушка села на моего мустанга. Она уезжала в сторону ручья. Не успел я сделать и десяти шагов, как она добралась до того самого участка, который я про себя отметил для себя. Она спрыгнула с лошади, сорвала с себя юбку, привязала её к хлысту, который всё ещё крепко сжимала в руке, вонзила рукоятку хлыста в прерийную землю — водрузила свой флаг — и эта земля стала её по праву первенства».

Янси Крават замолчал. Наступила минута ошеломлённой тишины. Сабра Крават смотрела, смотрела на своего мужа огромными круглыми глазами. Льюис Венабл — безжизненный, бледный, дрожащий. Фелис Венабл — выпрямившаяся и дрожащая. Первой заговорила именно она. И когда она заговорила, в ней не было и следа южной красавицы — она во всех отношениях оставалась бережливой потомкой французских предков;

« Янси Крават, ты хочешь сказать, что отдал ей свою четверть секции у ручья, ради которой ты и отправился в Индейскую территорию! Ради которой ты отсутствовал целый месяц! Ради которой ты оставил свою жену и ребёнка! Ради этого—»

«Ну, мама!» Вы видели, что вся Венабл, живущая в Сабре, собралась во всю силу, чтобы сдержать слёзы, и что, будучи сдержаны, они прорвались в её дрожащем голосе. «Ну, мама!»

«Не говори мне „ну, мама“! А что же с землёй, которая должна была достаться тебе! Достаточно было одной мысли о том, что ты уезжаешь в ту дикую местность, но чтобы…» Она замолчала. В её голосе прозвучала новая, ещё более зловещая нотка. «Я не верю ни единому твоему слову». Она резко обернулась к Янси, и её чёрные глаза запылали. « Почему ты позволил этой шлюхе в чёрных колготках завладеть той землёй?»

Янси отнёсся к этому вопросу с заметным судейским спокойствием, но Фелис, зная его, могла бы насторожиться, увидев, как его огромная голова опустилась, словно у атакующего буйвола.

«Если бы это был мужчина, я бы его застрелила. Многим пришлось это сделать, чтобы сохранить землю, за которую они честно боролись. Но женщину застрелить нельзя».

«Почему нет?» — резко спросила бывшая южная красавица.

Венаблы, как один человек, слегка вздрогнули. По столу Венаблов прокатился нервный звук, наполовину похожий на вздох, наполовину — на шокированный хихит. Из Льюиса Венабла вырвалось испуганное: «Фелис!» «Но, мама!» — воскликнула Сабра.

Янси Крават, полный жизненной энергии, почувствовал, как в нем поднимается волна раздражения, которую эта избалованная семья всегда вызывала в нем. Что- то в их потрясённых и уставившихся лицах, в их раскинутых и изящных фигурах пробудило в нём безрассудное восстание. Он внезапно возненавидел их. Он хотел избавиться от них. Он хотел избавиться от них — от Уичито — от условностей — от гладких традиций — от… нет, не от неё. Теперь он улыбнулся своей ослепительной, милой улыбкой, которая сама по себе должна была бы насторожить Фелис Венабл. Но эта бесстрашная матриарх не была из тех, кто оставляет рассказ без острой реплики.

«Я, например, очень рада, что всё сложилось именно так. Думаешь, я позволила бы своей дочери — Венабл — таскаться в дикую местность, чтобы жить среди пьяных одно ногих равнинных жителей, беззубых костлявок в ситце и шлюх в колготках! Ни за что! Теперь всё позади, и это очень кстати. Может быть, теперь, Янси, ты перестанешь так метаться туда-сюда и будешь довольствоваться тем, что руководишь своей газетой и ведёшь юридическую практику — какая она есть — и больше не будешь говорить об этой Индейской территории. Моя дочь в сапогах, ситцевой юбке и солнечной шапочке, если вам угодно, — первопроходцем среди дикарей. При том воспитании, которое она получила! Нет, конечно же».

Янси странно молчал. Он критически и с интересом осматривал свои изящные белые руки, словно впервые рассматривая их с восхищением — ещё один признак, который должен был насторожить дерзкую Фелис. Когда он заговорил, то сделал это с крайней мягкостью.

«Я не фермер. Я не скотовод. В любом случае, мне не нужен был участок сельскохозяйственной земли. Мое место — в городе, и мне следовало направиться к местам заселения. Во время «Бегства» за одну ночь возникали города с населением в десять тысяч и более человек. Вагаллала… Сперри… Вавушка… Осейдж. Эта новая страна — последняя граница Америки. В одном из этих городов нет ни одной газеты — или, по крайней мере, не было, когда я уезжал. Я хочу вернуться туда и помочь построить штат из прерий, индейцев, кустарниковых дубов и красной глины. Ведь однажды это станет штатом — запомните мои слова».

— Эта дикая местность — штат! — презрительно фыркнул кузен Дабни Венабл. — Наверное, с индейцем из племени Осейдж или вождем чероки в качестве губернатора.

— А почему бы и нет? Какая месть правительству, которое обманывало их, гоняло их, как скот, из места в место, нарушало заключенные с ними договоры и грабило их земли. Посмотри на Джорджию! Посмотри на Миссисипи! Вспомни «Тропу слёз»!

«Эх, ну и ну», — зевнул кузен Джоуэтт Гофорт и неуклюже поднялся. «Всё это было очень интересно… странно, но интересно. Но если вы меня теперь извините, я пойду устроить себе небольшую сиесту. Я привык после обеда…»

Льюис Венабл, так долго молчавший, теперь тоже потянулся за тростью и приготовился встать. Но он не успел. Рука Фелис Венабл — тонкая, лихорадочная — стремительно выстрелила вперёд и схватила его за рукав пиджака — прижала его к стулу, так что он сразу же оказался и пленником, и судьей в своем кресле во главе стола.

— Льюис Венабл, ты слышал его! Ты собираешься сидеть здесь? Он говорит, что собирается вернуться. А как же твоя дочь? — Она устремила на зятя пылающие черные глаза. — Ты хочешь сказать, что собираешься вернуться в ту индейскую страну? Правда?

«Я вернусь туда через две недели. И помни, теперь это земля белых людей».

Сабра встала, прижав мальчика Сима к груди так, что тот, болтаясь на руках, начал хныкать. Ее глаза были испуганными, огромными. «Янси! Янси, ты же не оставишь меня снова!»

«Оставлю тебя, моя красавица!» — Он широким шагом подошел к ней. «Даже и не думай. На этот раз ты поедешь со мной».

«А я говорю, что она не поедет!» — резко выпалила Фелис Венабл. «И ты тоже, мой милый. Тебя обманом лишила твоей земли шлюха в трико, и на этом все. Ты останешься здесь со своей женой и ребенком».

Он мягко покачал своей огромной головой. Его голос был мелодичным.

«Я возвращаюсь в Оклахому; а Сабра и Сим пойдут со мной».

Фелис резко обернулась к мужу. «Льюис! Ты можешь сидеть здесь и смотреть, как твою дочь утаскивают, чтобы с нее сняли скальп среди дикарей!»

Больной поднял свою красивую белую голову. Поблекшие голубые глаза устремились на девочку. Ребенок, почувствовав конфликт, уткнулся головой в её плечо. «Ты уехала со мной, Фелис, больше двадцати лет назад, и твоя мать тоже думала, что ты уезжаешь в дикую местность. Помнишь? Она плакала и скорбела неделями».

«Сабра — это другое дело. Сабра — это другое дело».

Хриплый голос больного имел призрачную, разносимую эхом звучность. Его слышали даже над пронзительным криком женщин. «Нет, она не такая, Фелис. В этот момент она больше похожа на тебя, чем ты сама. Она напоминает тех женщин- первопроходцев, о которых Янси рассказывал в старые времена. Посмотри на неё».

Взгляд Венабл, пробежав от одного конца стола до другого, повернулся, словно единственный глаз в глазнице, к молодой женщине, стоявшей перед ними с вызывающим видом. Возможно, это было не столько вызов, сколько решимость. Увидев её, стоящую с поднятой головой рядом с мужем, обнимая ребёнка одной рукой, ты поняла, что слова её отца действительно соответствовали действительности. Она была похожа на свою мать, на Фелис Венабл двадцатилетней давности; она была той женщиной в солнцезащитной шапочке и ситцевом платье, которой Янси дал свою чашку воды; она была той женщиной, которая преодолевала бесконечные мили в крытых фургонах, пряла в бревенчатых хижинах, готовила еду на примитивных кострах; она была воплощением всех женщин, которые путешествовали по американским прериям, пустыням, горам и равнинам. В ней была та внутренняя прямота, та целомудренность речи, та ясность взгляда, та утончённость черт лица, то отсутствие соблазнительности, которое присуще холодному белому огню. Типичная пионерка, как сказал Янси. Потенциально более внушительная женщина, чем её мать.

Увидев в ней что-то подобное, Фелис Венабл повторила, уже громче, словно пытаясь убедить саму себя: «Она не поедет».

Похожая на мать больше, чем когда-либо, Сабра упрямо возразила: «Но я хочу поехать, мама».

«Я запрещаю. Ты не знаешь, чего хочешь. Ты не знаешь, о чём говоришь. Я говорю, что ты останешься здесь со своими матерью и отцом в приличной цивилизации. Я услышала достаточно. Надеюсь, это послужит тебе уроком, Янси».

«Я возвращаюсь в Нацию», — сказала Янси довольно приветливым тоном.

Сабра напряглась. «Я пойду с ним». В порыве новой решимости она, должно быть, сжала руку маленького Сима, потому что тот тихонько взвизгнул. Обе Венаблс, с нервами на пределе, вскочили со своих стульев, а затем с некоторой враждебностью посмотрели друг на друга.

— А я говорю, что ты не поедешь.

— Но я хочу поехать.

— Ты не хочешь.

Возможно, Сабра до сих пор не осознавала, насколько сильно она рассчитывала на возвращение мужа как на тот момент, когда она сможет свободно покинуть семью Венаблов, порвать с кланом Венаблов; больше не быть под их контролем, не быть предметом обсуждений, не подвергаться пристальному взгляду Венаблов — и прежде всего материнскому взгляду Венаблов. Ей было двадцать один год, и иго материнского господства начинало ей надоедать. Теперь, под влиянием собственной внутренней ярости и тошнотворного разочарования всё железо в ней сплавилось и затвердело. Оно реже подвергалось закалке, чем у пожилой женщины. Впервые эта черта её характера сошлась с чертой матери, и металл пожилой женщины согнулся.

«Я пойду», — сказала Сабра Крават.

Если бы в этот момент кто-нибудь посмотрел на Льюиса Венабла (о чем никто и не подумал), он мог бы увидеть призрачную улыбку, на мгновение озарившую прозрачное лицо цвета слоновой кости. Но теперь все заворожённые взгляды были прикованы к Янси Кравату. С ковбойским восклицанием он поднял в воздух своими могучими руками вызывающую Сабру и мальчика Сима — подбросил их так, что Сабра закричала, а Сим визгнул от смеси ужаса и восторга. Это был тот вид шалостей (ее слово), от которых Фелис Венабл всегда содрогалась. Вместе взятые, эти трое вдруг показались настоящим оскорблением в этой приличной комнате с ее красным деревом, графинами и кругом пристально смотрящих аристократических лиц.

«Через неделю со завтрашнего дня», — объявил Янси, почти крикнув, настолько это звучало торжествующе. «Мы выедем в понедельник, свежими и бодрыми. Две повозки. Одна с типографским оборудованием — ты будешь за ней рулить, Сабра, — а другая с домашней утварью, постельными принадлежностями, вещами для лагеря и всем остальным. Мы должны добраться за девять дней. … Вичита!» Его взгляд облетел по комнате, и в этом взгляде можно было увидеть не только Вичиту! но и самих Венаблов! «С меня хватит. Сабра, девочка моя, мы оставим позади всю эту проклятую буржуазную респектабельность Уичито, штат Канзас. Мы уезжаем, черт возьми, в совершенно новую, суровую, бурную страну, полную индейцев, гремучих змей, стрелков с двумя револьверами, грязной воды и отчаянных бандитов! Ура!»

Это было слишком даже для черного Исайи, сидевшего на своем опасном насесте высоко над столом. Он уже давно перестал размахивать своим веером из спаржи. Он наклонялся всё дальше и дальше вперёд, чтобы лучше слышать и видеть всю сцену, развернувшуюся под ним. И вот, услышав ковбойский крик Янси, он резко вздрогнул, его хрупкое удержание ослабло, и он упал, словно огромная чёрная виноградина с лозы, прямо в середину одного из белых и нетронутых глазированных серебряных тортов Фелис Венабл.

Крики, вопли, вскоки. Исайю вытащили, с белым задом, из центра огромного пирожного. Внезапная сероватая бледность его лица гармонировала с серебристым оттенком задней части его штанов. Фелис Венабл, нервы которой были на пределе, подняла руку, чтобы ловко дать ему пощечину. Но чернокожий мальчик оказался быстрее её. С быстротой дикого зверя он промчался по столу к тому месту, где стоял Янси Крават со своей женой и ребёнком, ловко спрыгнул на пол, проскользнул между ног мужчины, словно скулящая маленькая собачка, и замер там, укрывшись в безопасности за огромными коленями Янси.