II

Шлейфы фрака развевались, глаза сверкали, руки размахивали, голос взмывал ввысь.

«Люди, с момента Сотворения мира ничего подобного еще не было. Сотворение! Черт возьми! На это ушло шесть дней. А это было сделано за один. Это была История, сотворенная за час—и я помог её сотворить. Тысячи и тысячи людей со всех концов нашего обширного содружества» (он говорил именно так) «проехали сотни миль, чтобы получить задарка кусок пустой земли. Но какая земля! Девственная, за исключением тех мест, где когда-то бродили индейцы. «Земли затерянных богов и богоподобных людей!» Они шли, как процессия — сумасшедшая процессия — вплоть до границы, преодолевая расстояние так быстро, как только могли, любыми доступными средствами — ползали по земле, толкали и пихали друг друга в канавы, чтобы добраться туда первыми. Бог знает, зачем — ведь все они знали, что, добравшись туда, им придётся ждать, как скоту в загоне, пока не прозвучит сигнальный выстрел, открывающий вход в землю обетованную. Чем ближе я подходил к границе, тем больше это напоминало рой муравьёв, устремившихся к сахару. Они прибывали через небольшие холмы, из зарослей дубового кустарника и через прерии. Они приезжали из Техаса, Арканзаса, Колорадо и Миссури. Боже мой, они шли пешком аж из Айовы и Небраски! Они приезжали на повозках, в фургонах, верхом на лошадях и на мулах. В прерийных фургонах, на воловьих повозках и в каретах. Я видел суррей медового цвета с бахромой по краю верха, запряжённый двумя элегантными гнедыми лошадьми, которые по-прежнему высоко поднимали ноги на тех ухабистых глинистых дорогах, словно выехали на прогулку в Пресидио. Его вел чернокожий мальчик, весь в латунных пуговицах, а на заднем сиденье сидел шикарный господин в светло-бежевом пальто, с сигарой во рту и бриллиантом на нагрудной части рубашки; а рядом с ним — женщина в большой шляпе и розовом платье, смеющаяся и подгоняющая лошадей по красной пыли, которая доходила до середины спиц колес и была такой густой, что душила. Они ехали так из Денвера, черт возьми, так и было. Я встретил у дороги одного старого поселенца — с лицом, высохшим и морщинистым, как мускатный орех, — который рассказал мне, что выехал много недель назад и преодолел этот долгий путь, как мог, пешком, на поезде, на корабле и на повозке, по мере того как добросердечные люди по пути подбирали его. Интересно, получил ли он когда- нибудь свой участок земли в той дикой суматохе — бедный старый черт».

Он на мгновение замолчал, может быть, погрузившись в воспоминания, а может, хитро, чтобы подогреть интерес слушателей. Он вызвал у Сабры задыхающееся: «О, Янси, продолжай! Продолжай!»

«Ну, наконец-то граница, и это было похоже на празднование Четвертого июля в Судный день. На границе выстроилась милиция. Никому не разрешалось ступить на новую землю до полудня следующего дня, пока не прозвучат выстрелы. Два миллиона акров земли должны были быть разданы тому, кто первым их захватит. Полдень — вот когда. Все знали это наизусть. Двадцать второе апреля, в полдень. Поколениям людей требуются сотни лет, чтобы освоить новую землю. А эту территорию собирались сделать пригодной для жизни за одну ночь — и сделали — словно чудо из Ветхого Завета. По сравнению с этим чуде с хлебами и рыбами и расступлением Красного моря — ничто, — простые фокусы».

«Не богохульствуй, Янси!» — вступила в разговор тётя Кассандра Венабл.

Кузен Дабни Венабл хихикнул, прикрывая рот рубашкой.

«Сегодня — пустыня… за исключением редких бродячих отрядов индейцев… а завтра — империя. Если это не современное чудо…»

«Индейцы, хм?» — презрительно усмехнулся кузен Дабни, многозначительно.

«О, Дабни!» — резко воскликнула Сабра. «Почему ты перебиваешь? Почему бы тебе просто не послушать!»

Янси Крават поднял умиротворяющую руку, но огромная голова бизона наклонилась в сторону кузена Дабни, словно готовясь к атаке. Самая милая улыбка озарила его губы. «Все в порядке, Сабра. Пусть кузен Дабни говорит. А почему бы и нет? Un cabello hace sombra».

Лицо кузена Дабни, белое как слоновая кость, покрылось нежным румянцем. «Что это, Крават? Чероки?»

«Испанский, мой мальчик. Испанский».

Наступила короткая пауза молчаливого ожидания. Янси не стал объяснять. Вопрос задала пухленькая и милая невестка (не из рода Венаблов).

— Испанский, кузен Янси! Да вы только посмотрите! Что же это, черт возьми, значит? Надеюсь, что-то романтическое.

— Не совсем. Испанская пословица. Буквально это означает: «Даже волосок отбрасывает тень».

Еще секунда молчания. Лицо милой невестки стало совершенно озадаченным. «О. Волосок… но я не понимаю, какое это имеет отношение к…»

Настало время Фелис Венабл взять дело в свои руки. Ее протяжный, ворчливый голос капал своей медленной сладостью на горькую вражду, которая лежала, словно ядовитая лужа, между двумя мужчинами.

«Что ж, должна сказать, я считаю это откровенной невежливостью, действительно считаю. Вот мы все здесь, прислушиваясь, чтобы услышать первый выстрел ополченцев в полдень на Границе, а здесь кузен Джоуэтт Гофорт, приехавший из Луизианы впервые за пятнадцать лет и просто дрожащий от любопытства, а что мы слышим? Только болтовню об испанских пословицах и тенях». Она резко оборвалась, бросила молниеносный взгляд вверх и тоном, который назвали бы криком, если бы он раздался из горла кого-либо, кроме Венабла, сказала: «А-сайя!»

Мухобойка чернокожего мальчика, безжизненно свисавшая с его безвольной руки, снова зашелестела в исступлении. Воздух очистился. Сидящие за столом расслабились. Их лица вновь повернулись к Янси Кравату. Янси взглянул на Сабру. Губы Сабры сжались в призрачный поцелуй. Они сложили два слова, невидимые и неслышимые для остальных присутствующих. «Пожалуйста, дорогая».

«Cede Deo», — сказал Янси, слегка поклонившись ей. Затем, ещё более едва заметно поклонившись, он обратился к кузену Дабни. «„Да не будет раздора, молю тебя, между тобой и мной“. Возможно, ты это тоже не узнаешь, Дабни. Это из Ветхого Завета».

Кузен Дабни Венабл провел пальцем по верху своего черного шелкового воротника, словно пытаясь облегчить давление в горле.

С легким взмахом полы своего фрака Янси снова устремился вперед, остановившись лишь на мгновение у серванта, чтобы залпом выпить три пальца испанского бренди, похожего на горячий жидкий янтарь. Он прижал к губам свой тонкий льняной платок. «Могу тебе сказать, я уже месяц ничего подобного не пробовал. Сырой кукурузный виски, от которого горло просто разрывается. А что уж говорить о воде! Красная грязь. После первых суток в городе не осталось ни глотка воды. Вот так мы и оказались — тысячи и тысячи людей, толпясь у границы, как скот, под палящим солнцем, которое обжигало нас весь день, без возможности укрыться в тени, а густая красная пыль забивала глаза, нос и рот. Не было ни места, где помыться, ни места, где переночевать, ни чего поесть. Как ни странно, они, казалось, не обращали на это внимания. Казалось, даже не замечали. Их питало какое-то безумное возбуждение, и в их глазах горел дикий огонь. Они смеялись, шутили и просто толпились, целый день и всю ночь, вплоть до полудня следующего дня. Если у тебя было хоть немного еды, ты делился ею с кем-нибудь. Я наконец достала чашку воды за доллар, простояв в очереди три часа, а потом женщина, стоящая прямо за мной—»

«Женщина!» — воскликнула кузина Арминта Гринвуд (из семьи Гринвудов из Джорджии). И Сабра Крават повторила эти слова потрясённым шепотом.

«Ты бы не поверила, правда, что женщины отправляются в такую авантюру в одиночку. Но они это сделали. Некоторые из них были там со своими мужьями, но были и женщины, которые совершили «Бег» в одиночку».

«Какие женщины?» — тон Фелис Венабл был не вопросительным, а осуждающим.

«Женщины с железным характером. Женщины, которые хотели земли и дома. Женщины- первопроходцы».

Со стороны тети Кассандры Венабл, сидевшей на другом конце стола, раздалось слово, прозвучавшее как: «Развратницы!»

Янси Крават зажал это слово зубами и выплюнул его обратно. «Шлюхи, хе! Та, что шла за мной в очереди, была женщиной лет сорока — или так выглядела — в ситцевом платье и солнечной шапочке. Она проехала через прерии весь путь с севера Арканзаса в повозке без рессор. Она была похожа на тех женщин, которые в 49-м пересекли континент, направляясь в Калифорнию. Худая женщина с измученным непогодой лицом; ужасно запущенная кожа» — он бросил взгляд на Сабру с её кремовым оттенком кожи — «что означает щелочную воду, солнце, пыль и ветер. Грубые волосы, некрасивые руки и сапоги, облепшие грязью. Именно такие женщины, как она, сделали эту страну такой, какая она есть. Невозможно читать историю Соединённых Штатов, друзья мои» (всё это он позже использовал в речи в Оклахоме 4 июля, когда его пытались избрать губернатором), «не узнав великую историю тех тысяч безымянных женщин —таких, как та, которую я описал—женщин в сапогах, облепленных грязью, в ситцевых платьях и солнечных чепчиках, пересекающих прерии, пустыни и горы, терпящих лишения и тяготы. Добрых женщин, обладающих той ужасной и непреклонной добротой, которая рождается из труда и самоотречения. В них, полагаю, нет ничего живописного или романтичного—хотя иногда одна из них вспыхивает —Белл Старр, преступница—Роза из Симаррона—Джеаннет Дейзи, которая выпрыгнула из мчащегося поезда «Санта- Фе», чтобы обозначить свою долю земли—но остальные—нет, их история так и не была по-настоящему рассказана. Но она всё равно существует. И если её когда- нибудь расскажут правдиво, вы поймёте, что именно солнечный чепец, а не сомбреро, заселил эту страну».

«Вы несете чушь», — протянула Фелис Венабл.

Янси резко развернулся на каблуках, чтобы посмотреть на неё, и его красивые глаза запылали. «Вы одна из них. Вы приехали с Юга вместе с мужем, чтобы обзавестись новым домом в этом Канзасе—»

«Я не такая!» — отрезала Фелис Венабл с огромным достоинством. «И я буду благодарна, если вы не будете говорить ничего подобного. «Солнечный чепец, да еще какой! Я ни разу в жизни не носила солнечного чепеца. А что касается моей кожи, волос и рук, то они были предметом восхищения на всем Юге, и я могу подтвердить это у любого здесь, от Луизианы до Теннесси. А ноги у меня такие маленькие, что тапочки приходилось заказывать на заказ. Ситцевые платья и грязные сапоги, да еще какие!»

«О, мама, Янси не это имел в виду… — он имел в виду мужество покинуть твой дом на Юге и приехать сюда… — он не думал о… — Янси, давай же продолжай свой рассказ о Бегстве. Ты купил глоток воды за доллар… — боже мой! —и поделился ею с той женщиной в ситцевой юбке и солнечной шапочке…»

Он выглядел немного смущённым. « Ну, на самом деле, оказалось, что у неё не было лишнего доллара, да и близко к этому не было, но даже если бы у неё он был, это ей ничем бы не помогло. Парень, продававший воду, был человеком с лицом крысы, с одним глазом и в мексиканских штанах. Указательный палец его правой руки был отстрелен в какой-то драке, так что он наливал воду этой рукой, а ружьё держал в левой. Он был изрядно измучен. На его носу был заживший шрам, но на нем отчетливо виднелись следы от человеческих зубов, оставленные во время драки, — аккуратные и четкие, как вывеска стоматолога. К тому времени, как я подошел к нему, в ведре осталась всего одна чашка воды. Он наклонил ведро, а я держал черпак, и она стекла, ровно на одну черпачку. Последняя чашка воды на Границе. Толпа, стоящая в очереди за мной, издала звук, напоминавший что-то среднее между стоном и вздохом. Такой звук, какой издает стадо коров на прерии, когда они высунут языки в поисках воды во время засухи. Я наклонил черпак и сделал большой глоток — на вкус это была грязная вода. Вода из гипса. На языке чувствовался осадок щелочи. Ну, когда я пил, я запрокинул голову и мельком взглянул на лицо той женщины. Её глаза были прикованы ко мне — к моей горловине, где кадык только что поднялся, когда я сделал тот один большой глоток после первого. Белки её глаз были полностью покрасневшими, а взгляд в них напоминал взгляд умирающего человека, устремлённый на свет. Её рот был приоткрыт, а губы — все потрескавшиеся от жары, пыли и солнца, сухие и шелушащиеся, как пепел. А потом она слегка сомкнула губы и попыталась проглотить что-то, но не смогла. Во рту у неё не было слюны. Я сам не мог проглотить ни глотка больше, так как у меня пересохло в горле. Я бы запомнил её ужасное лицо до последнего дня своей жизни. Поэтому я выпрямил стакан, протянул его ей и сказал: «Вот, сестра, допей остатки. Я уже наелся». »

Кузен Джоуэтт Гофорт попытался отшутиться. «Ты точно уверен, что ей было сорок, Янси, и что она была измучена непогодой? А что насчёт её волос, сапог и рук?»

Крэват, стоя за стулом своей жены, смотрел на неё сверху вниз; на тонкую белую линию, которая обозначала пробор в её густых чёрных волосах. Указательным пальцем он нежно коснулся её щеки. Он позволил пальцу скользнуть по кремовой поверхности её кожи, от скулы к подбородку. «Абсолютно уверен, Джоуэтт. Хотя одну вещь я упустил». Кузен Джоуэтт издал звук, означавший: «А, я так и думал». «Её зубы», — задумчиво продолжил Янси Крават. «Сломанные и потемневшие, как у семидесятилетней женщины. А сбоку их почти нет».

Здесь Янси не удержался от того, чтобы начать ходить взад-вперед, размахивая полами фрака и в целом портя изысканный привкус своей победы над умом Венаблов. Ум Венаблов (или перспектива избавиться от него) и был одной из причин, по которой он с самого начала бросился в дикую схватку на «Ран». Теперь он стоял, оглядывая эти красивые, бесполезные лица, и его сотрясало сильное нетерпение, пламя ярости пронзило его, а язычок злобы щелкнул по нему. Подстегнутый всем этим и осознанием своего провала, он снова погрузился в свой рассказ до самого конца.

« Я планировал попытаться занять место в поезде «Санта-Фе», который стоял с поднятым паром, готовый мчаться в Нацию. Но в него было невозможно попасть. Там не было места даже для блохи. Люди висели на коровнике, роились по всему локомотиву и сидели на крышах вагонов. Скорость была ограничена так, чтобы не превышать скорость лошади. Оказалось, что даже этого они не делали. За девяносто минут они проехали двадцать миль. Я решил воспользоваться своей индейской лошадкой. Я знал, что в любом случае получу выносливость, если не скорость. И в конце концов именно это и имело значение.

«Мы стояли там, тысячами, всю ночь. Наступило утро, и мы начали выстраиваться у границы, настолько близко, насколько нам позволили подойти. По всей длине стояли ополченцы, сдерживающие нас. Они выжгли прерию впереди на многие мили вглубь территории племени, чтобы трава не росла и путь был чище. А ещё — чтобы выкурить «суннеров», которые пробрались сюда и прятались в кустарниковых дубах, в лощинах, где только могли. Большинство смертей произошло именно из-за них. Они пробрались сюда, разметили участки и стояли наготове, чтобы застрелить тех из нас, кто приезжал сюда честно и по правилам в рамках «Ран». Я знал, какой участок мне нужен. Старая, заброшенная тропа грузоперевозчиков, но все еще отмеченная глубокими колеями, вела к ней почти прямо — стоило только найти эту тропу, пусть и заросшую. По этой земле протекал небольшой ручей, и прерия там тоже слегка изгибалась. На многие мили вокруг росли одни только черные ясени, но на этом участке, наверное, из-за воды, росли вязы, хурмы, тополя и даже роща пекановых деревьев. Я замечал это много раз, объезжая пастбища».

(Хм! Вскакивая по прериям! Все Венаблы быстро запомнили это про себя. Именно так, по отдельным обрывкам и фрагментам, им удалось сложить воедино нечто о прошлом Янси Кравата.)

«Было десять часов, и толпа нервничала и не могла успокоиться. Сотни из нас были последователями Пейна, уходили в качестве «бумеров» в старые колонии Пейна, были изгнаны, а потом вернулись. Тысячи людей со всех концов страны ждали десять лет этого дня, когда жаждущие земли наконец насытятся. Они были похожи на голодающих. Я видел точно такой же взгляд на лицах людей, жаждущих еды.

«Ну, наступило одиннадцать часов, и они толкались, ругались и дрались за места рядом с Линией. Они кричали, пели, вопили и спорили, и издаваемый ими звук вовсе не был человеческим, а напоминал тысячи запертых в загоне диких животных. Солнце палило немилосердно. Это было жестоко. Пыль висела над всем густым облаком, ослепляя и душа. Черная пыль сожженной прерии покрывала все вокруг. Мы были похожи на орду демонов с нашими красными глазами, потрескавшимися губами и почерневшими лицами. Половина двенадцатого. Это была картина, словно вырванная из ада. Рев становился все громче. Люди сражались за каждый дюйм на границе. Прямо рядом со мной ехала девушка, которой, судя по всему, было около восемнадцати—оказалось, что ей двадцать пять—и она была настоящей красавицей—на угольно-чёрной чистокровной лошади».

«Ага!» — сказал кузен Джуэтт Гофорт. Он был из тех людей, которые говорят: «Ага».

« С другой стороны стоял старик с длинной седой бородой — он был жителем равнин — с шестизарядным револьвером за поясом, одной деревянной ногой и фляжкой виски. Каждую минуту-другую он делал глоток из нее. Он сидел на индейском пони, похожем на моего. Время от времени он запрокидывал голову и издавал крик, от которого кровь стыла в жилах, даже среди этого хора демонов. Пока мы ждали, мы втроем заговорили, хотя в том шуме почти ничего не было слышно. Девушка сказала, что подготовила своего чистокровного жеребца к скачке. Он был из Кентукки, как и она сама. Она была полна решимости заполучить мужа и шестьдесят акров, сказала она. Ей это было просто необходимо. Она не объяснила, почему, а я не стал спрашивать. В любом случае, мы все были слишком взбудоражены, чтобы говорить что-то внятное. О, я забыл. На ней был наряд, привлекавший внимание любого, кто её видел, даже в этой сумасшедшей толпе. Чтобы лучше резать ветер, она «укоротила паруса» и надела короткую юбку, чёрные колготки и тюбетейку».

Здесь раздался настоящий шквал звуков, когда серебряные ложки, ножи и вилки выпали из потрясённых и обессиленных женских пальцев Венаблов.

«Оказалось, что мы трое, стоявшие в первом ряду, направлялись по старой тропе грузовиков к берегам ручья. Я сказал: „Я буду первым в «Ран», кто доберется до Литтл-Беар“. Так назывался ручей на этом участке. Девушка плотно натянула кепку на уши. „Идите за мной“, — засмеялась она. „Я покажу вам дорогу“. Тогда старик с деревянной ногой и бакенбардами воскликнул: «Ура! Я скажу тем, кто у Литтл-Беар, что вы оба идете».